Чисто семейное дело - Федотова Юлия Викторовна - Страница 70

— Ладно, — с несвойственной ей покорностью согласилась девица, — ступайте без меня. Да хранят вас добрые боги!

И снова, как обычно, Аолен не сумел разобрать, серьезна она или насмехается.

От дядюшкиной пещеры до родительской ходу было примерно четверть часа по неширокой, но очень опрятной, хорошо освещенной боковой штольне — этакой тихой, респектабельной улочке в богатом квартале. Потом следовал короткий спуск, Долвуд с супругой жил уровнем ниже кузена. Зато пещера их имела на одну камеру больше и была просторнее в целом. Да и обстановкой не уступала.

Орвуд не бывал в ней с тех пор, как стал совершеннолетним, поступил на службу и получил глубоко под землей свое первое, муниципальное, очень скромное жилье. Родительскую же пещеру опечатали охранными знаками (чистая формальность, в Даан-Азаре воровства не бывает), и долгие годы она пустовала, дожидаясь хозяев.

Но для Кемры и Долвуда годы эти пролетели одним днем.

Шестидесятилетними, полными здоровья и сил, ушли они в забой в тот злополучный для них, но счастливый для окружающих вторник — такими и вернулись почти тридцать лет спустя. Для гномов, чья жизнь измеряется столетиями, срок не такой уж большой. И все-таки мир успел порядком измениться, а они остались прежними. И подстраиваться под новую реальность не имели ни малейших намерений.

Перешагнув через родной порог, Орвуд не мог отделаться от ощущения, будто он вернулся в собственное прошлое: молодые родители в старомодных одеждах — на отце кургузый зеленый сюртук с большими медными пуговицами и дурацкие штанишки до колен — теперь таких никто не носит; на матери — клетчатое платье с высокой талией, розовый кружевной чепец с отворотами едва ли не в пядь, голова в полумраке кажется огромной и круглой — смех, да и только!

В обстановке тоже никаких перемен. По словам дядюшки, полгода прошло с их возвращения. Могли бы уже, казалось, приобщиться к цивилизации — пробить штреки, протянуть трубы к колодцу и общей выгребной яме! Нет, так и стоят на кухне бачки с запасом воды, а в нужнике — две ночные вазы. А освещение! Ну кто в наши дни жжет в жилом помещении, будто в забое, коптящие сальные блендочки, когда на дольнском рынке можно купить склянку с магическим огнем внутри? И хватает его надолго, и цена сходная. Понятно, что в былые годы все это было роскошью, доступной лишь гордым обитателям первого уровня. Но времена-то меняются, слава всем богам! А эти живут, как в Средневековье, право! Что за глупое упрямство?

Такие вот мысли мелькали в голове Орвуда, впервые ступившего под отчий кров после долгой разлуки. Дорогой он еще надеялся: вдруг неожиданная встреча с прошлым оживит трогательные воспоминания детства, вызовет в душе печальное, но приятное чувство ностальгии… Нет. Не было ничего, кроме глухого раздражения. Родной дом давно стал чужим и чуждым… Или он был таким всегда? Тоска, тоска.

Отцу с матерью на подавленное состояние сына было наплевать. Собственно, они его, сына, даже не узнали. Оно и понятно — столько лет прошло, мальчик превратился в зрелого мужа. Но Орвуд, как ни странно, к такому приему оказался не готов и воспринял его как оскорбление. Он наивно ожидал проявления родительских чувств хотя бы в самый первый миг встречи. Одно теплое слово — и он с радостью простил бы им все прежние обиды, он был готов начать отношения с чистою листа. Увы, чуда не произошло.

— Ты кто таков? Чего надо? — преградил путь отец, вскочивший на шум шагов. — Пшел прочь, здесь милостыню не подают!

Орвуд болезненно поморщился. Его дорожная одежда в самом деле не была богатой, но и на рубище нищего не походила. Просто отцу нравилось говорить гадости.

— Здравствуй, папаша, — сквозь зубы процедил гном. — Вообще-то я твой сын. И пришел не милостыню просить, а засвидетельствовать почтение.

— А-а! — Руки в боки, растопырилась поперек коридора мать. Выглядывая из-за отцовского плеча, принялась отчитывать сына, как неразумного отрока: — Явился — не запылился! И где тебя, оболтуса, носило столько времени?! Полгода носа в родной дом не казал! Это теперь называют почтением?! А с бородой у тебя что?! Нечесаная, как пакля!.. И что за народ с тобой? — Это его спутники рискнули выглянуть из-за угла. — Что за твари? Умеешь ты себе компанию выбирать, ничего не скажешь! Хорош сынок вырос, спасибо братцу Домурвуду! Воспитал племянничка! Удружил! Со всяким сбродом дружбу водит…

— Мамаша, это не сброд… — начал было Орвуд, но тут вмешался отец. Ему тоже хотелось поскандалить, и уступать жене очередь он не собирался.

— Умолкни, женщина! Со всякой ерундой потом разберемся! О главном надо речь вести! О том, чего он в жизни достиг, пока мать с отцом ради него в забое кайлом махали!

…И понеслось! Родители были недовольны всем. Зачем выучился на горного мастера, когда семейные традиции велят единственному сыну непременно идти в кузнецы, по стопам прапрадеда Торквода? Орвуд о такой традиции, равно как и о прапрадеде Торкводе, слышал впервые в жизни. Зачем поступил на службу за гроши, как нищий, вместо того чтобы открыть собственное дело? Почему до сих пор не обзавелся семьей, будто поганый евнух? И чем, собственно, он занят в последнее время?! Шляется демоны знают где, вдали от родины предков, годами о нем ни слуху ни духу! Разве к лицу добропорядочному гному, отпрыску почтенной, благородной фамилии Канторлонгов, махать мечом на чужбине, будто он безродный наемник?! Он бы еще медальон на шею навесил! То-то позорище! Вот они в его годы…

Мать с отцом наперебой сыпали истеричной бранью, стараясь переорать друг друга, сбиваясь на взаимные обвинения в неправильном воспитании детей. Они галдели, будто две сороки в одной клетке, и конца этому, казалось, не будет никогда.

Орвуд слушал молча, мрачный и неподвижный, только желваки на скулах перекатывались. Хельги его выдержкой был потрясен до глубины души. Будь это его собственные родители, он не смог бы вынести и половины тех упреков и откровенных оскорблений, что сыпались на голову брата по оружию. Мать он, пожалуй, тоже не решился бы тронуть, потому что дама и вообще, но уж отца-то обязательно сгреб за шиворот и размазал бы по стенке! Хоть и учили его в детстве уважать старших, да только всякому терпению рано или поздно приходит конец!

Из дневника Хельги Ингрема

Воистину все познается в сравнении!

К примеру, я привык всю жизнь проклинать своего подменного папашу-ярла за испорченное детство. Но сегодня днем мне стало понятно: по большому счету он был безобиден аки ундинка-ручейница! Ну даст, бывало, мимоходом по шее, ну обзовет Трюмовым отродьем или волчьим выродком, ну без еды оставит — подумаешь! Подобные мелочи идут детям только на пользу: укрепляют характер и готовят к невзгодам будущей жизни.

Конечно, если бы у меня самого, не дайте боги, завелся отпрыск, я, в силу излишней цивилизованности и прогрессивности, обращался бы с ним гораздо мягче — и не уверен, что его воспитание от этого не пострадало бы. Детей надо растить в строгости, «плох тот родитель, что жалеет розог» — так с глубокой древности до наших дней учат мудрецы.

Однако строгость эта тоже должна иметь разумные пределы и не доходить до абсурда.

Потому что родители нашего Орвуда — это просто что-то ужасное!!! Никогда прежде я не сталкивался с тварями настолько скандальными! Пред ними меркнут даже пресловутые тетки Меридит вкупе с королем ольдонским!

Сегодня они устроили настоящую словесную экзекуцию. Не скажу точно, сколько она длилась — мне показалось, что целую вечность. Похоже, процесс смешивания собственного сына с грязью доставлял им ни с чем не сравнимое удовольствие. Орвуду припомнили все его грехи, реальные и мнимые, едва ли не с момента зачатия. Его обзывали такими словами, за которые даже эльфы убивают на месте! При этом мать с отцом успевали еще и между собой разругаться чуть не до драки! А мы с Меридит, Рагнаром были вынуждены стоять у порога — приглашения в дом не удостоились — и выслушивать это безобразие. Бедному Орвуду было мучительно стыдно (я слышал, как он потом жаловался дядьке), а нам его мучительно жаль. Настолько, что я с радостью убил бы его родителей — и всем сразу стало бы легче. Но Меридит сказала, что поднимать руку на родню в первый день знакомства — большой грех. Тем более формально они и нам почти что отец и мать, а всякому известно: отцеубийство до добра не доводит.