Открывающий двери - Чалова Елена - Страница 31

И вот теперь она вдруг с удивлением осознала, что мысль обойтись без Дональда не кажется столь ужасной. Дело даже не в Ромиле… Брак — это обязательства и партнерство. Плюс некий дополнительный социальный статус, потому что Дональд вращается в весьма солидных кругах. Однако… Глория вытянула из пачки вторую сигарету. Ричард ненавидит цыгана именно за его непредсказуемость и хаос, который он привносит в жизнь всех, с кем так или иначе сталкивается. Но она, Глория, всегда обладала хорошим деловым чутьем, и она-то прекрасно понимает, что именно Ромиль — та жемчужина, которую годами ищут — и в большинстве своем не находят — все агенты и арт-дилеры. Если правильно разработать эту золотую жилу, то она, Глория, станет богатой и сделает себе имя. А Дональд… зачем он ей? Тратить время на развитие отношений, искать компромиссы с мужем… все это показалось вдруг пустыми и ненужными тратами. Секс? Вот с этим проблем у нее не будет еще лет десять, а то и больше. Нью-Йорк большой город и здесь полно мужчин, и, слава богу, пока не все они гомосексуалисты. Выбросив сигарету, Глория решилась: она закрывает проект под названием «выйти замуж за Дональда Фрезера».

6

Неожиданно для Глории и даже для себя Ромиль впервые написал Нью-Йорк. То есть написал то, что успел узнать и что принимал как настоящее: Чайнатаун. Китайский квартал, полный магазинчиков, где можно купить все: драгоценности — настоящие и поддельные; зеленый чай множества сортов, сувениры, продукты — от самых обычных до экзотических, например, филе из белой змеи. После приезда в Нью-Йорк и до встречи с Глорией Ромиль проводил в этом квартале довольно много времени. Его влекла пестрота лавок, множественность диалектов и языков, колоритность обитателей. Здесь давно уже живут не только китайцы, но и малазийцы, вьетнамцы, а также представители других рас и народов. И все же квартал остается китайским, и Ромиль воспроизвел на холсте один из главных его символов. Он написал драконов: ярких, красных, золотых, блестящих. И только когда глаза немного привыкали к виду выпуклых мощных тел, лап, усов, сверкающей чешуи, раздутых ноздрей, только тогда зритель замечал, что мощные кольца драконов обвиваются вокруг худенького тела девушки в блекло-розовой комбинашке. У девушки трогательные худые коленки, острые маленькие груди и поникшая линия плеч. Глаз не видно под черным крылом волос. Маленький рот полуоткрыт безвольно, и от этого становится не по себе, и жалость пронизывает, словно острый коготь поранил кожу, и осталось зудящее ощущение дискомфорта. За лаковыми телами драконов, выпирающими вздувшимися кольцами, угадывается серо-черный город с угловатыми изломанными зданиями, на фоне которых чешуя драконов мерцает собственным влажным светом… Самыми пугающими оказались их глаза: темные провалы без блеска придавали ярким чешуйчатым тварям зловещий вид.

— Стиль твой, и это — прекрасно, — протянула Глория, стараясь не встречаться взглядом с драконом. — Но что это за задний план?

— Не знаю… — Ромиль равнодушно пожал плечами, — я пишу только то, что помню. Эти дома я видел в китайском квартале.

— Нет там таких зданий, — заявила Глория. — Впрочем, это неважно.

Но Ромиля заело:

— А я говорю, что такие дома там есть. Это небольшая площадь, где стоит лавка Чжу, и лапша там вкусная, и еще чайная напротив…

Они поспорили как дети, и Глория решила отправиться в Чайнатаун и своими глазами увидеть ту площадь. Ромиль только пожал плечами и буркнул что-то вроде «коза упрямая».

Упрямство всегда составляло основную черту характера Глории. Именно оно позволило ей выбиться из официанток кафе в студентку колледжа. Трудно было вместо того, чтобы спать, читать книжки и делать домашние задания, но она упрямо плескала в лицо холодной водой и открывала очередной учебник. И упрямая Глория отправилась в китайский квартал.

Вот он, тот перекресток, где они с маленькой китаянкой запихивали Ромиля в машину. Глория огляделась. Вот черт! В это невозможно поверить, но контуры зданий вполне совпадали с тем, что она видела на картине Ромиля. Не веря глазам, она достала мобильник, на который сфотографировала полотно. Подняла телефон на уровень глаз, чтобы сравнить изображение с оригиналом. Так и есть. Вот крыша, здесь одно здание почти целиком закрывает другое… Просто на картине они выглядят угрожающе, словно надвигаются друг на друга и на зрителя, а сейчас все обычно и совсем не зловеще: квартал как квартал.

— Это Миу?

Глория подпрыгнула от неожиданности и испуганно обернулась. Прямо за ее спиной расположились столики чайной, и за одним из них сидит пожилой человек с невыразительным восточным лицом. Трудно сказать, сколько ему лет… больше пятидесяти точно. Она посмотрела на руки мужчины и решила, что и шестьдесят давно миновало. Одет он в мешковатые штаны и шелковую рубашку со стоячим воротом. Костюм до смешного похожий на пижаму, но китайцы умеют носить его с достоинством. На столике перед ним стояла единственная пиала с зеленым чаем.

— Вы мне? — спросила Глория, которая вдруг ощутила огромное желание сбежать отсюда как можно скорее.

— Да, леди. Это ведь маленькая Миу на вашей картинке в телефоне?

— Я не знаю… Не знаю, как зовут девушку. — Но тут же она вспомнила: именно так назвалась по телефону та маленькая китайская проститутка, а она, Глория, не сразу разобрала имя из-за акцента. — Да, наверное, это Миу. Это картина одного художника. Он тут бывал раньше.

— А-а, я понял. Это тот парень с сухой рукой. Он иногда рисует что-то на стенах или еще где. Приходится потом замазывать… но он всегда хорошо платит, так что это ничего, никто не возражает. Его давно не видно.

— Он много работает, — сдержанно сказала Глория.

— Это хорошо, — мужчина покивал головой. — Работа дает занятия телу и душе. А Миу умерла.

— Что?

— Миу умерла, — тем же ровным и приветливым тоном повторил старик. — Ее убил один из клиентов. Скульптор.

— Скульптор? — переспросила Глория. Она уже поняла, что не хочет знать ответ, что услышанное не добавит ей ни спокойствия, ни оптимизма. Но как в тяжком сне невозможно избежать встречи с чудовищем, так и теперь у нее не было сил повернуться спиной к невыразительному плоскому лицу и уйти прочь…

— Все называют его Скульптор, потому что он делает статуи, — голос привязывал ее к рассказу, опутывал тонкой паутинкой. Тонкой и невыразительной, как чуть шепелявая речь старого китайца. Но как муха не может оторваться от липкой нити, так и Глория слушала, не в силах шевельнуться. — Скульптор убил уже не одну девушку… да и мальчиков он тоже любит. Он покрывает их тела краской. И они умирают, потому что тело не может дышать. Миу была хорошей девочкой, доброй. Наверное, не смогла ему отказать. Она любила, чтобы клиент был доволен. Он раскрасил Миу как дракона. Нарисовал на ней золотую и красную чешую, на голову надел маску… плохая маска, дешевая, продаются везде во время праздника.

В голове у Глории шумело. Ужас скручивал сосуды тела, лишая мозг притока крови, и в этом шуме трепыхалась только одна мысль: не слушать, не знать, уйти, сбежать от того страшного, что пытается пробиться в ее жизнь.

Глория сидела на диване, подобрав под себя ноги, и смотрела на Ромиля, смотрела из угла, как затравленный зверек. Боже, что же за чудовище она подобрала и пригрела? Его картины порой внушают ей страх, и чувство это она невольно проецирует на самого художника. Он пишет людей, а они умирают… Миу умерла. Может, и все остальные, чьи лица запечатлены на полотнах, тоже? Он, наверное, продал душу дьяволу. Самое страшное, что ему абсолютно безразлично все окружающее. Он просто пишет какой-то свой кошмар, из которого не всегда может вырваться даже наяву.

Художник сжимал одну кисть в зубах, второй быстрыми, но удивительно точными движениями наносил мазки на полотно. Вот он отступил, склонив голову, оглядел то, что получилось. Зарычал сквозь стиснутые зубы, бросил кисть на пол, схватил мастихин и принялся соскребать краску, нетерпеливыми движениями вытирая ее об одежду или край мольберта. Потом Ромиль выдавливал тюбики на палитру, один, другой, что-то смешивал, добавлял. Опять схватил кисть и начал наносить краски. Зарычал, отбросил кисть и стал работать шпателем.