Открывающий двери - Чалова Елена - Страница 39

И факт этот казался Скульптору особенно обидным, потому что этот художник должен был стать его следующим шедевром. Нет, не просто следующим — совершенно особым произведением, подлинным шедевром, потому что в этот раз он не только выбрал объект, но и самостоятельно придумал концепцию произведения, в высшей степени оригинальную, с несколькими смысловыми слоями… Для столь блистательной идеи не годился просто неизвестный мальчишка с улицы, нельзя было использовать безликих статистов, как он делал прежде. Только творец мог стать объектом, собрат по цеху, служитель муз… Тогда, во время долгого разговора на крыше, Скульптор почуял в художнике трещину, надлом, который считал признаком настоящего гения. Скульптор пребывал в твердой уверенности, что каждый гений носит в себе некий изъян, словно в глубине души такого неординарного человека находится пропасть, ведущая прямиком в преисподнюю. Оттуда, из ада, сочится некий тлетворный дух, приходят видения и страхи, которые художники пытаются изжить, перенося их на свои полотна. Босх, Гойа, Пикассо — разве особенное видение этих людей могло быть порождено ежедневной обыденностью человеческого бытия? Что-то бо?льшее стоит за картинами этих мастеров, и Скульптор знает это наверняка, потому что в его душе тоже есть этот темный страшный провал в никуда, и именно оттуда приходят к нему планы его творений.

Скульптор совсем не боялся ареста, суда и наказания. Если бы полиция застала его в момент упоения завершенностью очередного шедевра, в тот краткий период удовлетворенности содеянным, он, возможно, не стал бы сворачивать на другую улицу, а прямиком направился бы к дому, где собраны в коллекцию свидетельства его гениальности. Но полицейские пришли в неудачное время… Да, это очень неудачно, ведь проект уже обдуман, но завершение его невозможно, так как глупые люди в бронежилетах с надписями «ФБР» «лишили его мастерской и необходимой свободы маневра. Однако Скульптор точно знал, что должен выполнить задуманное, так или иначе реализовать свой план. Его объект, его цель — художник. И он, Скульптор, должен воплотить в нем свое стремление, придать человеку форму шедевра.

День за днем сидел Ивлин в комнате. Ночь за ночью проводил он на крыше. И однажды он нашел, нашел новую форму для своего шедевра. И самое прекрасное заключалось в простоте этой формы, ибо она не требовала ни специальных средств, ни украшений — ничего.

Память Скульптора хранила оттиски множества увиденных когда-то произведений искусства. Оттиски эти приходили из разных источников — он посещал музеи, смотрел фильмы. Изучал репродукции в альбомах или в интернете. Несколько лет назад Ивлин Кинсел выполнял несложный заказ: делал сайт для детской художественной школы, расположенной на Брайтон Бич. Его удивило тогда, как много русских живет в этом районе. Иной раз он не сразу мог найти человека, который понимал бы по-английски.

И вот, размещая на сайте информацию о великих русских художниках, Ивлин наткнулся на произведения русского художника конца XIX — начала XX века Михаила Александровича Врубеля.

Скульптор сразу узнал собрата по избранности, сомнений быть не могло! Такой надлом, такая экспрессия — это признаки гениальности, граничащей с бездной. Однако душа этого человека открывалась в очень странную преисподнюю — там царили тоска и печаль; и даже демон его, даже Сатана был полон странного сожаления и грусти, а не злобы и гнева. Ивлин так и не смог забыть этих прекрасных смуглых демонов, в отчаянии озирающих бескрайние просторы… и не суть, просторы ли это России или мира подлунного. Один из демонов был повержен — красивое тело, исковерканное падением, всезнающие глаза, из которых уходит свет.

И что бы там по этому поводу ни говорила библейская легенда, Скульптор был уверен, что этот демон сам направил свой полет вниз, в бездну, в лишенное боли ничто.

Глория побледнела, и Деррен поспешно придвинул ей бутылку воды.

— Он собирается убить Ромиля?

— Мы так думаем, исходя из улик. Там были наброски… Лицо вашего подопечного довольно характерно, так что это явно он.

— Бог мой! — Глория отпила воды, потом поняла, что вода совершенно не помогает, а виски в ФБР ей вряд ли нальют, и жалобно взглянула на спецагента:

— А можно мне покурить?

— Идемте, — он встал и отвел ее на открытый балкон. Максу грех саморазрушения с помощью табака был чужд, но он остался рядом, так как разговор еще не закончился.

— Все же я не стал бы окончательно отметать вопрос о возможном соучастии, — мягко сказал он.

— Нет! Я в это не верю! — женщина нервно затягивалась, глотая дым в тщетной попытке успокоиться.

— Правда? А я склонен думать, что у вас имелись определенные подозрения на его счет, — продолжал Деррен. — Помните, вы принесли мне бумаги в тот же день, как мы первый раз допрашивали вашего гения? Ведь у вас все это уже было под рукой: медицинская справка, заключение врача. Вы тоже опасались, что он может оказаться убийцей, не так ли?

Убедившись, что Глория ни за что не признается в своих сомнениях, он пожал плечами и перешел к вопросу более насущному:

— Думаю, даже вы не станете отрицать, что имел место непосредственный контакт вашего подопечного и подозреваемого Ивлина Кинсела. Я имею в виду тот разговор на крыше в Чайнатауне, о котором нам рассказал художник. И разговор этот, видимо, произвел на обоих сильное впечатление, если мистер Максименко писал картины, связанные с содержанием разговора, — я говорю о картинах «Девушка и драконы» и «Ангел» — а Скульптор избрал вашего подопечного своей следующей жертвой… Может, все же воды? Нет? Тогда я хотел бы вас кое о чем попросить…

Ромиль о Скульпторе не думал. Написав его, он оставил мысли об убийце на холсте. Теперь мысли художника занимал полицейский, или как его там? Специальный агент ФБР: рыжий, с внимательными серо-зелеными глазами и светлой кожей, какая бывает только у рыжеволосых людей. Мысленно представляя себе его экономные движения и сосредоточенное лицо, Ромиль решил, что этот человек живет ради значительной цели. Его цель — устранение опасности для общества и для каждого человека. Ради безопасности абсолютно чужих и незнакомых ему людей рыжеволосый человек по имени Макс Деррен почти каждый день общается с убийцами, психами и маньяками. Он старается их понять, потому что его задача — разыскивать этих выродков, проводить расследования их страшных дел. А ведь только тот рыбак хорош, который умеет думать, как рыба. Значит, только тот, кто умеет думать, как убийца, сможет вычислить и поймать преступника… Ромиль решил, что у специальных агентов очень странная жизнь. Он представил себе большое пространство, которое видел, когда его вели на допрос. Все очень солидно — ФБР серьезная организация. За компьютерами и заваленными папками с документами столами сидели люди, хорошо одетые, занятые работой. Ромиль хорошо помнил, что там, за одним из столов, сидела симпатичная темнокожая девушка. Она, конечно, влюблена в своего шефа, но не хочет ему об этом говорить…

Рука Ромиля потянулась к палитре. Закрепить ее на краю мольберта. Тюбики с красками перебрать. Как всегда он отворачивает крышки зубами, потому что это невозможно сделать одной рукой. Однако в какой-то момент он понял, что сегодня ему не нужны краски, и тюбик полетел в сторону, жалобно брякнув об пол. Холст на подставке сменился картоном, а на стеллажах Ромиль отыскал грифели.

Несколько дней прошло в напряженной работе. Глория, которая выглядела еще более замученной, чем прежде, заходила по нескольку раз в день, но Ромиль почти не обращал на нее внимания. Он рисовал, штриховал, растирал грифель пальцами или ребром ладони, нанося слой за слоем, пока задуманная металлическая поверхность не обретала необходимый твердый блеск.

И вот наконец Ромиль испытал замечательное чувство освобождения, которое наступает, когда рука художника, занесенная над картиной, опускается, потому что больше ничего уже не нужно. Работа закончена, вещь обрела себя, и любое дальнейшее вмешательство не просто излишне — оно вредно, так как нарушит сложившуюся целостность.