Открывающий двери - Чалова Елена - Страница 44

Ромиль расплатился с таксистом, открыл дверь дома и включил свет. Удивился тому, что запах океана так силен. Этот идиот Ричард забыл закрыть балкон! Краски плохо сохнут, когда в доме сыро… Ромиль подошел к балкону, рывком отодвинул белые шторы, крыльями бьющиеся на сквозняке, и увидел Ричарда. Его тело висело на потолочной балке, и теперь он смотрел на Ромиля сверху вниз. Художник попятился, заныла рука, напоминая о близости смерти. Он стоял и долго смотрел на качающийся труп. А потом перенес к балкону мольберт, установил свет и начал рисовать.

Утром серфингисты, отправившиеся на пляж за ранними волнами, заметили на балконе тело и вызвали полицию. На стук никто не отвечал, и полицейские взломали двери. Некоторое время они растерянно взирали на потного молодого человека с безумными глазами, который совершенно не реагировал на их присутствие и продолжал покрывать холст щедрыми мазками краски. Он рисовал океан. Полицейские вызвали медиков, прибывший врач вколол Ромилю солидную дозу успокаивающего, и его отвезли в участок. Тем временем хозяин дома, реагируя на звонок полиции, связался с Глорией, которая значилась в договоре арендатором. Глория прилетела первым же рейсом и нашла Ромиля в камере: он тупо смотрел в одну точку, отказывался есть и разговаривать, баюкал ноющую руку. Рот он открывал только для того, чтобы потребовать болеутоляющий укол. Испуганный его поведением врач колол его уже дважды и был счастлив избавиться от свалившегося на его голову психа.

Полицейский инспектор сообщил Глории, что самоубийство Ричарда сомнений не вызывает: время его смерти приходится на тот момент, когда молодой человек, проживавший с ним, находился в компании приятелей, и есть еще показания таксиста… Но вот что касается такого вопроса, как доведение до самоубийства… Глория была на высоте: она отвергла саму возможность подобного развития событий и готова была подтвердить неадекватность Ричарда письмом от его психоаналитика и собственными показаниями. Да, она много лет знает… знала его. Да, они партнеры. Он был гомосексуалистом и очень переживал из-за возраста, отсутствия семьи и детей. Последнее время много жаловался на депрессию и не видел цели в жизни. Конечно, врач это подтвердит. Кто в здравом уме будет кончать с собой в Майами? Посмотрите вокруг — это же рай! Какие проблемы? Ну, может, вам, как местным, и видны проблемы, но нам, приехавшим из серого и шумного Нью-Йорка, это место кажется идеальным для жизни и любви, но уж никак не для смерти. Это доказывает, что Ричард покончил с собой в приступе депрессии, такое распространенное заболевание в наше время! Да, она позаботится о художнике. Он скоро придет в себя. Как только ему дадут закончить картину.

Полицейский инспектор не желал взваливать на себя бесперспективное дело, а потому они довольно быстро покончили с протоколами и прочими формальностями. Затем инспектор подвел Глорию к окну, и она с удивлением увидела толпящихся подле полицейского участка журналистов и даже пару парней с камерами. Видимо, летом с новостями действительно негусто… да и известность Ромиля как художника растет, вот они и слетелись, как мухи. Мухи ведь всегда летят на падаль. Женщина содрогнулась, однако мозг ее быстро просчитывал возможную прибыль. Статьи в газетах, сюжет в новостях. Это очень неплохо. И обязательно надо подготовить что-то вроде отчета о происшествии и разослать в журналы, связанные с искусством. И некролог на Ричарда.

Что? Инспектор повторил свой вопрос: хочет ли она вывести своего подопечного с парадного входа, где их караулят журналисты, или вызвать такси и приказать шоферу въехать во двор, что позади участка? Там стоянка полицейских машин и оттуда они выберутся, избежав внимания прессы.

Глория задумалась. Потом попросила инспектора, чтобы полицейские проводили ее и художника до такси, что ждет у парадного входа — вон оно, совсем недалеко от крыльца. Не разорвут же их, в самом деле! Офицер кивнул и невозмутимо наблюдал, как дамочка сперва поправила собственный макияж, потом причесала художника, которого привели из камеры. Молодой человек еще был под действием лекарства и держался тихо, не то, что в доме, когда до приезда врача два дюжих копа не могли отодрать его от мольберта.

Глория велела таксисту ехать прямо в аэропорт, и уже в самолете у нее мелькнула крамольная мысль о том, что если бы не смерть Ричарда, ей не удалось бы оторвать Ромиля от океана и вернуть его в Нью-Йорк. А так все сложилось удачно, ведь через десять дней открытие выставки. Вечером того же дня они были дома, в Нью-Йорке. Ночь прошла ужасно: действие лекарства кончилось, Ромиль пришел в себя, обнаружил отсутствие мольберта и впал в ярость. Огромного труда ей стоило удержать его дома. Он метался по квартире, стонал, тер больную руку и ругался на разных языках. Выпил две бутылки вина и не опьянел. Кошмар кончился, когда служба срочной доставки привезла вещи, в том числе неоконченную картину. Следующую неделю Глория спокойно занималась своими делами: похоронами Ричарда, интервью, подготовкой к выставке. Ромиль не выходил из дома, заканчивая картину.

Девушка смотрела на полотно, надпись под которым гласила: «Океан». Всю картину от края до края покрывали выпуклые мазки, создавая ощущение плотности и тяжести того, что плескалось на холсте. Пожалуй, эта синева была даже плотнее соленых вод океана. Сперва зрителя завораживала ощутимая тяжесть волн и наличие каких-то глубинных течений и водоворотов, которые угадывались под пеленой мазков. И лишь через длительное время глаз различал тела, клубившиеся там, в сумраке вечных вод… Девушка провела перед полотном более часа и теперь различала тело мужчины со сломанной шеей, безвольно плывущее по течению, русалку, которая смеялась в лицо зрителям, рыб с человеческими лицами и людей, похожих на рыб, хищных и декоративных…

Наконец девушка судорожно вздохнула, повела плечами и почувствовала, как устала стоять, словно часть этой синей толщи перелилась с холста на ее хрупкие плечи. Отвернувшись, она увидела художника. Ромиль шел через зал, отвечая на приветствия, пожимая руки, улыбаясь… Хорошо одетый, отдохнувший, темные смоляные волосы длиной до плеч — так велел стилист. Рядом с ним девушка увидела женщину и затруднилась определить, какую функцию она выполняет: мать, любовница, агент? Во взгляде белокурой женщины, крайнюю нервозность которой не могли скрыть ни макияж, ни тренированное психоаналитиками самообладание, сквозила гордость матери, ревность любовницы и радость подсчитывающего прибыль дельца.

Девушка вдруг испугалась того, что может случиться, и торопливо отступила за спины зрителей. Но поздно — художник то ли почувствовал ее присутствие, то ли краем глаза уловил знакомый образ. Он меня не узнает, думала она, старательно глядя мимо смуглого лица на цветные пятна картин. Прошло три года. Я изменилась, и он не узнает меня. Так и не решившись еще раз взглянуть на Ромиля, она развернулась и пошла к выходу.

— Патрисия!

Еще два шага, и она окажется в дверях зала. И можно будет сделать вид, что она просто ходила на выставку модного художника. Не просто модного, а одного из талантливейших людей нашего времени, так пишут в журналах. Да она и сама знает… Нужно сделать еще шаг и оказаться за пределами волшебного царства, полного его картин и его рабов. Вернуться в реальную жизнь, сперва в гостиничный номер, а потом, завтра, сесть на самолет и отправиться домой — в Южную Каролину. У нее прекрасный дом: особняк в неоклассическом стиле, дизайнеры так поднаторели в сохранении особенностей той эпохи, что порой начинаешь верить, что именно так и жила Скарлетт О`Хара: с джакузи, скрытым за деревянной панелью плазменным экраном и камерами наблюдения. Каждый раз, после того как они с мужем устраивают благотворительный прием или званый вечер, в одной из местных газет появляется заметка об этом знаменательном событии и там обязательно есть фраза о «стилистически безупречной реконструкции духа эпохи». Может, чисто случайно дизайнеры реконструировали также байроновский сплин, каким-то нелегальным образом затесавшийся в колониальную гостиную? От скуки, тоски и осознания бесполезности происходящего хотелось кричать. Порой Патрисии казалось, что кожа на ее лице натягивается, словно у древней старухи, и она тайком смотрела в зеркало, потому что иначе невозможно было убедиться в том, что она еще жива и даже молода. Три года… За это время она не написала ни одной приличной картины.