78 - Элтанг Лена - Страница 112

За окном плыло жемчужно-серое небо, старый чайник закипал медленно и лениво, Кирилл Матвеевич не спеша вспоминал, что он отдаст сегодня, а что бы еще пообсмотреть. На площадке курила соседка Лена. Поздоровалась, заулыбалась.

— Здравствуй, Леночка. Ну как, ходят?

— Ходят, дядя Кира! Ко мне бы так ходили!

Ленку он помнил еще пятиклашкой. Теперь Ленка вымахала, заматерела, оплыла с боков и стала самой натуральной шалавой. Бабки из подъезда ее ненавидели, но вреда Ленка никому не приносила, чужих мужиков не отбивала, скандалов у нее никогда не случалось. Даже вот сейчас — курит, а в руках здоровенная пепельница колесом, под хрусталь. Жалко, что беспутная, но тут уж дело такое.

А вчера Правый сказал, что нас нет. Он вообще-то и раньше так говорил, но вчера получилось особенно досадно. Раньше это значило, что нет нас всех, и что сам Правый в это не верит, а теперь он говорит, что он есть, а нас нет. Он нас, видите ли, выдумал. Он даже сказал мне, как это называется — очень красивое слово, почти как Мы, — «солипсизм». Я не слишком обижаюсь: у Правого край неудобный, там всё время подтекает… или просачивается?.. то, что сверху думают, а он очень впечатлительный. Ну, если ему так удобно — пусть я буду выдуманным. Главное, чтобы не отвлекался. А ещё вчера Левый сказал, что ему дует и в центре лучше. А Правый пошутил, что я соблюдаю политику нейтралитета. Я спросил, что это, а он сказал: это трое под одним одеялом — тому, кто в центре, всегда тепло. Только я не знаю, что такое одеяло. Я бы предложил Левому поменяться, но вчера мы уже менялись. Или не вчера. Правый говорит, что я неправильно понимаю темпоральность, что моё «вчера» на самом деле «позавчера» или «позапозавчера» или «давным-давно». Он даже пытался мне объяснить, как вчера зависит от смены дня и ночи, но, если честно, я их не замечаю. То есть, когда стоял Левым, может, и замечал, но уже не помню, а в середине всегда сумерки. Так вот, Левый вчера-когда-был-Средним так ныл, что я сказал: ладно, если посредине так тяжело, давай меняться, только стой спокойно, не перекашивай. Но пока менялись, потрясли, конечно. Я же не знал… Про ледниковый период мне Правый только вчера сказал. Но он меня утешил — сказал, что когда Левый в центре переминался, было ещё хуже, кто-то даже вымер. Он говорил кто, но я плохо запоминаю длинные названия.

Но вообще-то теперь Левый ворчит меньше: вчера Правый сказал ему про «эндорфины» и «алкоголь», и теперь он иногда немножко поёт — это приятно — и чуть-чуть шатается — это неудобно, но я выпрямляю спину, и, наверное, наверху ничего не замечают. Правый говорит "цунами больше — цунами меньше…»

Своей мастерской у Кирилла Матвеевича не было — он ютился в углу аптеки, сам построил выгородку, развесил полочки, провел свет. В витрине аптеки выставил свой фанерный плакатик с расписанием. На плакатике резвились мыши: одна похвалялась золотой луковкой, три другие выглядывали из прогрызенного футляра напольных часов, еще две мышонка тащили будильник с развевающимися пружинами. Добротная работа, настоящими акриловыми красками, Кирилл Матвеевич сам потом лакировал фанеру. Заведующая аптекой, дама вообще-то предобрая, даже расстраивалась порой, что у часовщика такая красота, а в витрине у аптеки — красный крест да пластиковая стандартная бутылка с козырьком. Вывеску написала приезжая художница — летом ей Кирилл Матвеевич быстро и недорого починил карманную луковицу, старинную, с репетиром. Даже не столько чинил, сколько исправлял топорную починку столичных халтурщиков. Тонкий механизм, песенка чистая, а они его долотом ковыряли, не иначе. Больно было смотреть на несчастную луковку. То ли дело потом, когда часики запели: низким мелодичным звоном отбили часы и потом сдвоенным, как хрустальные рюмочки — три четверти. Изволите слышать, барышня, без пятнадцати четыре, получите и распишитесь. Художница прямо вспыхнула от удовольствия, чуть на шею ему не кинулась, а денег за своих мышей не взяла категорически. Хотела еще нарисовать кота, починяющего часики, да Кирилл Матвеевич деликатно отказался. Затейница уедет, а ему здесь жить. Точно котом прозовут, к гадалке не ходи.

Дождя не было. И слава Богу, потому что зонтик давным-давно ощерился двумя выломанными спицами. Купить новый все было как-то не с руки, а починить старый Кирилл Матвеевич постоянно забывал. Дожди заставали врасплох, ну их совсем, эти дожди. Аптека всего час как открыта, и девчонки еще толком не проснулись, а бабки в это время сидят дома, досматривают повторение вечерних сериалов. Если хочешь поработать в тишине и спокойствии — самое милое дело сейчас прийти. На столе Кирилла Матвеевича ждал желтый поцарапанный слоник-будильник. Не китайская штамповка, а родной аляповатый слоник с циферблатом в боку, мечта советского первоклашки. Только последние советские первоклашки уже взрослые люди, и нужны им теперь такие слоники, как рыбке зонтик. Пластмассовый уродец жизнерадостно топорщил хобот и смотрелся крайне убого. Антонида Михайловна, божий одуванчик, отыскала слоника на антресолях, притащила в мастерскую, хочет подарить внучонку, чтоб тот учился-не ленился. Кирилл Матвеевич внучонка видел и насчет дальнейшей судьбы слоника не сомневался. Но механизм в уродце был крепкий, качественный, и верещал будильник тоже исправно. Не жаль было потратить время. И, если честно, в детстве он тоже мечтал о таком слоне.

Теперь Диск иногда вздрагивает сам, признаюсь, я думал на Левого, но вчера центр как-то мягко шевельнулся у меня над лопатками. Правый сказал, что это они сами, те, кто на диске. Это всё оттого, что они (мне Правый вчера сказал) теперь думают, что Диск — шар, а нас под ним нет. То есть он сказал немного по-другому, он сказал, «с тех пор, как они узнали, что Диск — это шар, у них всё развивается быстрее».

Я думаю, ничего особо хорошего в том, чтобы трясти Диск, нет, поэтому лучше помнить про нас, а то ведь я могу захотеть потянуться. Да-да, я знаю, я совсем не умею шутить, Правый говорит — "нет чувства юмора". И всё же я не очень понимаю — почему если шар, то нас нет. Можно ведь справиться и с шаром. И ещё он вращается, даже два раза: сам по себе и вокруг Солнца. Солнце я немножко помню.

А ещё раньше мы были «китами». "Кит" — это когда нет ног и хобота. По-моему, ужасно неудобно. Зато есть мощный хвост, хвоста я никогда не видел, но я его чувствую — не сказал бы, что он особо мощный. И если держать на голове и хвосте, придётся сильно выгибать спину — я думаю, это очень неудобно. Я бы запомнил. Мне кажется, что я никогда не был китом.

В 12 часов дождь все-таки хлынул. Сразу стало темно, пришлось включать свет, и вскоре привычно заломил висок, глаза от напряжения и электрического света заныли и захотели вон из глазниц. Дождь стучал и стучал, не было ему ни конца, ни края, в аптеке стало сыро и холодно. Отряхиваясь, как пес, из дождя вышел Серега. «День добрый, Кирилл Матвеевич, к вам можно?» Да можно, отчего ж нет. Ну, показывай, в чем беда. В кулаке Серега держал «Роллекс». «Вот, не фурычат. А ведь бешеных бабок стоили, честно, они ж фирма!» Кирилл Матвеевич отодвинул слоника и потянулся за часами. Развинтил и не удивился. Под благородной крышечкой, конечно же, вибрировал полузадушенный китайский механизм. «Сережа, где ты их покупал, фирму свою?» Больше всего Кириллу Матвеевичу хотелось подарить Сереже кулек, чтобы тот сгреб свои часики и аккуратно отнес их в урну. Меньше всего хотелось их чинить. Серега, большой, мокрый и облапошенный, стоял перед окошечком часовщика и медленно соображал. Китайский самозванец дрожал и стыдливо покачивал пружинкой. Зик-зик, глупый мальчик. Зик-зик, неразумный мальчик. А давно ли твое сокровище тикать-то перестало? Серега очнулся и промямлил, что тикать-то перестало только вчера, когда они в баню пошли. Ну да, в них пошел, а чо, он и раньше в них ходил, там же написано, что ватерпруф и вообще фирма же. Бабок бешеных стоят! Кирилл Матвеевич только вздохнул. И вдруг Серега наклонился к нему и тихо попросил: «Дядь Кира! Вы, пожалуйста, только не говорите никому. Пусть мужики думают, что я реальные «Роллексы» разъ…убил». «Тьфу на тебя, дуболом, — вздохнул Кирилл Матвеевич. — Починю их, ладно. Все равно, как вы живете — ни одни «Роллексы» не выдержат». Серега просиял, полез в штаны за мятыми бумажками, вывалил много, велел сделать быстро-круто и канул в дождь. Кирилл Матвеевич махнул рукой и купил у Тани цитрамон.