Иллюзион - Макушкин Олег - Страница 29

29

— Я понимаю. Сам начал это замечать. Хотя пожара не помню, — сказал я.

— Ладно, не бери в голову, — отмахнулся паренёк. — Сейчас яйца отварим, лучку почистим. Давно я не ел по-человечески. И мандарины люблю, ты давай их сюда, закусывать будем. И артишоки тоже — под водку все пойдет.

Он нарезал ломтями душистый ржаной хлеб, насыпал соли в блюдце рядом с горкой белых луковых колец, с хрустальным звоном выставил на стол две бутылки.

— Чем хорошо по зиме отовариваться — водку охлаждать не надо, — заметил Олег практично. — Картошечку я уже поставил — булькает, родная. Скоро поспеет. Давай за знакомство, что ли.

Я осторожно взял стакан, на дне которого плескалась прозрачная жидкость. Следуя примеру Олега, оглушил стопарь одним глотком, затем обмакнул в соль кольцо лука и отправил в рот на ломте хлеба. Короткий приступ жжения в горле и тошноты сменился приятным горением — струйки огненной воды, смешиваясь с кровью, потекли по окоченевшим членам тела.

— Я с утра батрачил, — начал рассказывать Олег. — Прикинь, мешок цемента в пятьдесят кило на девятый этаж волочь! Но это фигня, вдвоем таскали. А вот мониторы и принтеры переть на руках — это чистый культуризм. Они ж тяжелые, как камни, и нести неудобно. У меня все плечи ломит. После работы сели чай пить с ребятами — так я чашку до рта донести не мог, клевал из блюдца, чисто голубь.

Мы синхронно взяли по вареному яйцу; Олег, хрумкая луком, начал чистить яйцо, отслаивая скорлупу от белка.

— А заплатили натурой — выдали каких-то маек три штуки, — продолжая рассказ, он распахнул куртку, под которой оказалась футболка с неразборчивой надписью. — Одну я себе оставил, остальные загнал. Полдня на рынке стоял, думал, дуба дам. Как раз продал, когда тебя встретил.

— Так откуда ты знаешь Шелеста? — спросил я, налегая на закуску.

— Он же меня вытащил, как и тебя. Глаза открыл, так сказать. Дядя Морфиус, блин! Не то чтобы я был ему благодарен, но жизнь вообще тяжелая штука. Не уверен, что лучше — жить в дерьме и видеть вокруг дерьмо или обманываться, думая, что видишь леденцы и карамельки.

— Честно сказать, по такому раскладу лучше вообще не жить, — вырвалось у меня.

Олег шмыгнул носом, грустно качнул головой.

— Ты не спеши. У тебя, может быть, еще есть шанс что-то сделать. Это мне уже без разницы...

Он налил еще стакан.

— Выпьем, бедная старушка, выпьем с торя — где же кружка?

Мы чокнулись и осушили. По телу пошла теплая дрожь. Олег оперся о стол, его глаза сбежались в кучку и улеглись у переносицы, как приткнувшиеся к мамке щенки.

— Щас спою, — сказал он хрипло, вставая из-за стола.

— Может, не надо? — спросил я.

— Надо, Славик. Музыка лечит.

Он, шатаясь, вышел из кухни, являвшейся, судя по всему, основным местом обитания — остальная квартира выглядела совершенно разгромленной, — и вернулся с гитарой. Потрескавшийся корпус был покрыт темными пятнами, лак кое-где отстал и свивал полосками. Струны безобразно дребезжали, но стоило Олегу взять пару аккордов на расхлябанном инструменте, и я понял, что после водки слезы польются из глаз даже под звон бьющихся тарелок.

Олег запел, и я почувствовал, что проваливаюсь куда-то в другой мир. Открываю большую, темную и тяжелую дверь и ухожу по пустынному коридору, ухожу в никуда, где нет ни страхов, ни забот, где насморк и мокрые носки не доставляют ни малейшего неудобства, где с людьми не надо общаться, потому что их просто нет, где душа не болит и не ноет, потому что ее тоже нет, и где есть только музыка и созданный ею мир, созданный из слез и видений, а человек — всего лишь камертон, звучащий и не испытывающий ничего, кроме восторга, от своего звучания...

Шаг по лезвию бритвы тревожней, чем сталь,Плавность движений ясней, чем следы на снегу.Снег под ногами напоминает хрусталь,Все остальное напоминает тоску.И в темноте непонятно мерцание глаз.Сложность вопроса не в том, кто из нас виноват.Видишь, над нами луна, и она верит в нас.Но как всегда нет воды и дороги назад.

Слова рвались, как горячий пар к потрескавшемуся потолку; по коже бежали мурашки, и что-то твердое подкатывало к горлу...

Шаг по лезвию бритвы, неверный, как миг,Острый, как иглы капкана, как грани стекла.Ты был неправ, когда вновь обернулся на крик,Но не бывает на свете чужого тепла.И не бывает на свете войны без причин,Идол добра был развенчан не нами сто крат.Все как всегда; жаль, что кто-то остался один,Жаль, что земля умерла, а господь был распят.[1]

Я вспомнил, как Шелест, перед тем как отпустить меня на все четыре стороны (но свой адрес он все же оставил), показывал мне уровни Омнисенса — и официальные, отмеченные лейблами, и хакерские, путаные и непонятные, часто пугающие извращенной логикой своего функционирования, Многие из них вызывали у меня четкое ощущение дежа вю — я почти чувствовал, как сам иду по виртуальным территориям и сражаюсь с таинственными врагами при не менее таинственных обстоятельствах.

Некоторые уровни были чертовски реалистичны — например, тот модуль, где мир ограничивался стенками бункера, в котором между серыми бетонными плитами потолка и пола лежали на облезлых кушетках два десятка людей. Они будто бы спали; в одном из них я узнал Саныча, в другом Марину, а в третьем с ужасом увидел себя. «Вот все население этого мира, — сказал Шелест. — Больше здесь никого нет — но для людей, чье время остановилось, в виртуальном пространстве существует целый мир и миллионы искусственных личностей, среди которых они чувствуют себя одними из многих». В какой-то момент я поверил ему — поверил в то, что это и есть реальность. Но Шелест усмехнулся и сказал, что это лишь один из отрицательных уровней, — он каким-то образом чувствовал разницу, которую я был не способен уловить.

Отрицательными уровнями назывались слои виртуального мира, отличавшиеся в худшую сторону от реальности. Иллюзион, виртуальный слой, наложенный на реальный мир, который искажал восприятие обычных людей, был в терминологии Шелеста «плюс первым». Шелест сказал, что Иллюзион тоже является частью Омнисенса, просто он существует не в компьютерных сетях, а в сознании людей, и в отличие от остальных слоев, для доступа к которым требуется нейкон или хотя бы визуальный интерфейс, Иллюзион все время воздействует на человека. Как бесплатная, но обязательная услуга, предоставляемая обществом гражданам, о существовании которой никто даже не догадывается.

— Ты был счастлив в Иллюзионе? — спросил я Олега.

— Трудно сказать, — пожал тот плечами. — Скорее всего нет. Я кожей чувствовал фальшивость того мира. Наверное, как и ты. Шелест ищет именно таких, кто пытается отторгнуть навязанную иллюзию. Их легче вытащить. Согласись, что человека, который полностью доволен своей жизнью, никогда не удастся убедить в том, что он спит, а не бодрствует.

— Меня он вытащил очень странно, — сказал я. — Он расщепил мое сознание, пока я находился в Омнисенсе, и потом устроил обратное слияние в момент, когда я снова подключился к сети. Теперь у меня из-за этого какое-то разделение личности — я периодически чувствую себя не тем, кто я есть, вижу странные сны — как обрывки компьютерных игр. И черт его знает, может, какая-то часть меня все еще блуждает по виртуальным мирам?

— К каждому человеку нужен свой подход, — пожал плечами Олег. — Шелест не только хакер, но и психолог. Но даже ему тяжело бывает вытащить человека из Иллюзиона. А главное, никто из тех, кого он освободил, не согласился ему помочь. А он ищет себе именно помощника.

вернуться

1

Здесь и далее тексты песен Игоря Сальникова.