Вавилонский голландец - Гарридо Алекс - Страница 115

Иногда «Морская птица» кренилась так сильно, что грозовое небо в иллюминаторе почти исчезало, место его занимало море, и тогда серый колышущийся отсвет разливался в полутемной рубке. Магдала не выглядывала наружу, от мешанины воды морской и воды небесной ее тошнило, но вдруг вспыхнул синий, лиловый свет – прямо в глаза, и оказалось, что Магдала смотрит сквозь залитое водой стекло.

И видит паруса посреди бури.

Они были очень страшные. Старые. Древние. Дряхлые корыта. Магдала насчитала их семь: семь оскаленных мертвых корабельных голов всплыли из грязной бурной воды.

Корабль замедлил ход. Он боялся. Злые, сердитые голоса запрыгали по рубке: «Как это – нет хода, так и сяк, перебирали же неделю назад всё!» – «Малым хотя бы! Разворачивайся! Опрокинет же!», – но Магдала это все слышала как сквозь сон, сквозь вату, а вот скрипучие голоса мертвых кораблей доносились, наоборот, очень ясно.

Покойники, понятное дело, не говорили слов. Но Магдала сжалась и обхватила голову руками и зажмурилась: эти семеро ненавидели «Морскую птицу».

Не возвращайся, скрипели они, сказано было: не возвращайся. Теперь не уйдешь.

Корабль мелко затрясся. Может, пытался выжать ход из дизелей. Может, искал выход, но семеро страшных уже обступили со всех сторон. Почти со всех. Оставался один проход, но туда-то как раз корабль двигаться и не хотел.

«Какого такого дьявола не развернетесь? – закричал издалека капитан Бек. – Мы тут что, на дороге в пробке, что ли, где нас вообще носит, туда и сюда!»

Магдала зажмурилась, но под веками словно вспыхнул синий электрический свет – и проклятые утопленники показались еще отчетливее. Магдале теперь казалось, будто она стоит на палубе – никакой надстройки нет, и рубки капитанской тоже нет, один открытый штормовой воздух.

И в грозовом небе – мачты. Не те, утопленников, – с рваными лохмотьями водорослей на реях, с дрожащими огоньками медуз и морских рыб на концах. Нет, сквозь плотно сжатые веки Магдала видела корабль таким, каким он был до стали и огня.

Это было похоже на неравную драку: семеро мертвых на одного живого. И живой был немолод, потрепан и устал. А мертвые подмигивали друг другу, скалили пробитые борта и хихикали. Им было уже все равно. У них осталась только давняя злоба.

– Смотри какой! Вырядился! Броню натянул, растопырки напялил!

– И куда же это мы идем?

– С грузом фарфора и вина!

– С полным брюхом вонючей солярки!

Один мертвяк с наполовину уцелевшей носовой фигурой (страшная бородатая слепоглазая женщина разевала пустой рот прямо над головой Магдалы) завизжал, перебивая остальных:

– Он меня навылет прострелил! Ненавижу, ненавижу проклятое корыто!

И осел в волне на корму, показывая действительно навылет пробитое осклизлое брюхо. Одна из его рей обломилась и краем зацепила борт «Морской птицы». Корабль вздрогнул, как от затрещины. Или от мерзкого холодного гнилого дыхания: волна с запахом тины и тухлых яиц окатила всё. Атилла крикнул что-то шипящее, рычащее, злое. Снизу, из машинного отделения, жестяным голосом каркнул стармех. Корабль опять затрясся, выжимая лошадиные силы из моторов, но что-то было не так.

– Что, красавчик, – заскрипели и захихикали мертвяки, – что, железочки-то заклинило?

– Развернуться кишка тонка!

И снова толчок – то ли волна, то ли утопленники пинают на радостях, забавляются.

– А я слышал от осьминогов, что ветер еще будет крепчать.

– Иди ты с этими осьминогами, они ГЛУХИЕ! Но ветер еще будет, будет, клянусь своими покойничками.

– Да какие у тебя покойнички, был один к мачте привязан, и того давно поели рыбы! Ты, плавучее решето, лучше гляди, как бы наш малыш не ушел!

– Не уйдет! У него, – невыносимо противным, скрежещущим звуком отдавался «голос» этого утопленника, – железочки заклинило. Старенький он уже! Был бы помоложе да при парусах, может, и ушел бы. А так – не-е, куда он денется!

Магдала открыла глаза на мгновение, высунулась из угла: в рубке вспыхивал и гас красный огонь, выхватывал из тьмы профиль Атиллы, капитановы пальцы на рычагах. За мутным стеклом ярилось море. Утопленников было не разглядеть.

– Поворачивает, сэр, – сказал Атилла.

– Вижу, – коротко отозвался капитан Бек и с хрустом двинул рычаг.

Корабль опять мелко затрясся, в серой пене снаружи мелькнула черная тень.

Магдала заслонилась руками: страшно!

Страшно.

И на твердой земле страшно, когда рядом – зло, а уж на море – и подавно.

Еще один глухой удар, деревянный скрипучий смех – и тут корабль заговорил.

Паруса, сказал он.

Что?

Паруса. Мне нужны.

Я не вижу, сказала Магдала. Где твои паруса?

Паруса!

Вот они, видимые только из-под прикрытых, плотно сжатых век: взятые в рифы, как положено в бурю, мокрые насквозь, тяжелые полотнища… Какая от них польза?

Паруса мне, стонал корабль. Штормовые!!!

И Магдала, конечно, увидела их: узкие, косые, они то возникали поперек к ветру, то пропадали куда-то, и рубка нынешняя тоже исчезала, открывая страшный тесный штормовой мир снаружи.

Держи! Держи!

Я бы держала… наверное, подумала Магдала, да что держать-то?

Корабль вдруг жутко накренился. Магдала завизжала: это было тошно, страшно, и ей показалось, ко всему еще, что она летит, растопырившись, над дощатой мокрой палубой того корабля и сверху видит, как кто-то там, внизу, упираясь изо всех сил, удерживает и тянет что-то – это вот оно, да? – отчего тонкие треугольники штормовых парусов натягиваются и уже не пропадают во тьме.

Магдалу толкнуло и опять понесло, и она, хватая ладонями воздух – человек не птица, ой нет, не птица! – во что-то вцепилась и повисла на чем-то, и стала держаться изо всех сил.

Держииите! – зарычал корабль, заскрипел и застонал, перекрывая жуткую песню про спрутов и склизких рыб, которую давно уже распевали в семь трухлявых глоток пьяные от бури утопленники.

Держите!!!

Корабль разворачивался, выправлялся, вставал поперек волны. Магдала, если бы и хотела, не смогла бы выпустить из рук то, во что вцепилась. Было уже не страшно и не больно, только солоно как-то – от ветра, что ли, или от воды кругом, и дышать было трудно, и, отворачиваясь, чтобы вдохнуть, она признала того, кто вместе с ней держал на невидимом фале несуществующие паруса.

Это был Себас Перейра, повар-доброволец.

– Значит, ты тоже это все… видел?

– Ну да, а что же, – Себас пожал плечами и смешно наморщил нос, – что же я, не как все, что ли?

– Как это? Разве капитан… или синьор Атилла – и они разве видят такое?

– А то! Ну, это же корабль! Что он тебе, как телевизор, что ли: тут показываю, тут не показываю?

– А почему же они тогда сами… не поставили эти паруса? Почему ты? А я зачем?

– Вот ты чудная, – повар потер залепленную пластырем скулу, – им ведь надо здесь держать управление. Капитану, механикам, старпому – у них свое дело. А вот мы с тобой кораблю там пригодились, это, по-моему, очень правильно. И никто никому не мешает, и старику польза. Думаешь, если бы мы ему не помогли выпрямиться, механики починили бы рули так быстро?

– Не знаю… – Магдала посмотрела на свои ладони – они были в ссадинах, и впрямь подумаешь, что ободрала о канат… – Я думала, это меня от качки морочит. Ну, потому что на самом деле такого же не бывает.

– Бывает, – отрезал повар. – Во всяком случае, я уже до этого разок ему стаксели при шторме ставил. Только тогда мне Роза фалы тянуть помогала – ох она и крепкая… дама! И ругается, между прочим, как матрос.

6

…а все потому, что та девушка креветок ела. Та, на пирсе, – из под вязаной пестрой шапочки рыжие кудряшки, из меховой оторочки – алые щеки. Больших норвежских креветок, бело-розовых, у Магдалы даже под ложечкой засосало. Сама-то она уже битый час выглядывала делегацию рунологов из Эгильсстадира, рунологи, очевидно, застряли где-то в вечных снегах, или, может, их подкараулил Гейзер, в общем, есть уже хотелось, а тут эта рыжая с собакой! И с креветками. Она вынимала их из пакетика по одной, вылущивала из скорлупы, кидала в рот и улыбалась, и жевала, и снова роняла скорлупку, а ее пес даже носом не поводил – большая белая остроухая лайка. Один раз только собака показала Магдале свой льдисто-синий глаз, а потом снова придремала на осеннем холодном солнышке. Девушке тоже хватило одного раза на Магдалу поглядеть: она подняла пакетик повыше, постучала пальцем, поманила – мол, приходи, поделюсь.