Вавилонский голландец - Гарридо Алекс - Страница 120

Гала Рубинштейн

Далеко в море вода синяя-синяя, как лепестки самых красивых васильков

– Что вас беспокоит? – спрашивает доктор Форман и прикасается к моему лбу сухими прохладными пальцами.

– Ничего, – отвечаю я, не раздумывая.

– Вас беспокоит ничего? – улыбается доктор Форман. – И на что же оно похоже?

Можно улыбнуться в ответ. Можно сосредоточиться и вынырнуть ненадолго из темной тепловатой воды. Но я прикрываю глаза и медленно опускаюсь все глубже и глубже, на самое дно. Вода принимает меня, нежно обволакивает, даже и не пытаясь вытолкнуть на поверхность. Я бьюсь спиной о мягкий белый песок и судорожно вдыхаю…

Сухой прохладный голос раздвигает толщу воды, вытаскивает меня на поверхность, сухие прохладные пальцы накрывают мою руку.

Давайте попробуем еще раз, – я бы на его месте уже пришла в ярость, а доктор Форман вежлив и нетороплив.

– Давайте попробуем еще раз. Не торопитесь, у вас много времени.

– Откуда вы знаете, сколько у меня времени?

– Я его принес с собой. – Доктор достает из чемоданчика большие песочные часы и ставит их на стопку книг возле моей кровати. – Когда вам понадобится время, просто переверните их.

Я послушно протягиваю руку и переворачиваю блестящую колбу. Слипшийся песок не шевелится, и время с легким стеклянным звоном замирает. Я думаю: интересно, если время остановилось, то мне уже можно не дышать? Но доктор щелкает по стеклу ногтем, и песок рассыпается на секунды.

– Ну вот, – я не могу отвести взгляд от тонкой струйки песка, но, судя по голосу, доктор Форман опять улыбается, – в вашем распоряжении полчаса. Чем бы вам хотелось заняться?

Мне бы хотелось закрыть глаза, но доктору Форману это не понравится. В моем распоряжении полчаса, принадлежащих доктору Форману, приходится с этим считаться.

Внезапно тень доктора на стене вздрагивает и делает движение в мою сторону. Наконец-то! Я боялась, что он больше не придет.

– Я хотела бы поговорить о моем покойном муже, – произносит Тень моим голосом. Голос тих и печален, но мне слышится в нем намек на усмешку – совершенно непристойную. Даже если не знать, о чем идет речь.

Доктор Форман оживляется и подхватывает многообещающую тему, а я с чистой совестью закрываю глаза и осторожно трогаю воду ступней.

Виктор сидел в лодке, привязанной к кораблю примерно в метре над водой. Лодка покачивалась и скрипела, солнце слепило глаза, а небольшой томик в руках с каждой минутой становился все тяжелее. Налетевший бриз услужливо перевернул страницу, но Виктор отложил книгу, поднялся на ноги, потянулся и посмотрел за борт. Тиль лежала на спине, прикрыв глаза и покачиваясь на волнах.

– Почему ты остановился? – спросила она и шевельнула рукой, отгоняя назойливых рыб. – Почитай еще, мне интересно.

– Зачем? – Виктор расстегнул верхнюю пуговицу и стащил рубашку через голову. – Ведь ты все забудешь, едва зайдет солнце.

– Глупости! – Тиль открыла глаза, перевернулась и сильно ударила хвостом по воде. Виктор ногой задвинул книгу под скамейку, да еще и рубашкой сверху прикрыл, для надежности. – Глупости, я все прекрасно помню!

– А я вот забыл, как назло, – притворно вздохнул Виктор. – Ты мне не напомнишь? Что мы читали вчера?

– Мы читали сказку про русалочку. – Тиль с торжествующим видом выпрыгнула из воды, пытаясь достать до дна лодки. Попытка не удалась, и она плюхнулась обратно в воду, грациозно трепеща плавником. Во всяком случае, ей очень нравилось слово «грациозно», а то, что при этом поднимался целый фонтан брызг и несколько рыбок всплывали кверху брюхом, – так это уже детали. – Про маленькую русалочку, которая жила на дне моря.

– Про русалочку мы читали полгода назад. – Виктор удивленно покосился на Тиль, еще раз проверил, не намокла ли книга, снял брюки и прыгнул в воду, распугав стаю серебристых рыб. Едва он, фыркая и отплевываясь, вынырнул на поверхность, как Тиль подплыла к нему и обхватила руками за шею.

– Что такое «полгода»? – спросила она и укусила Виктора за ухо острыми зубками.

Виктор поцеловал ее в гладкое загорелое плечо и лег на воду, подставив лицо солнцу.

– Что такое «полгода»? – Тиль требовательно потрясла Виктора за ногу, но тут же отвлеклась на проплывающую рыбку. – Смотри, смотри какая! Синяя и блестит!

Виктор рассеянно улыбнулся и подумал: «Полгода – это ровным счетом ничего не значит. Но как же это она умудрилась про русалочку запомнить? Чудеса, да и только».

Вскоре зашло солнце, и Виктор вернулся на корабль. Какое-то время он размышлял, вернуть книгу на место или оставить у себя в каюте, но потом все-таки решил оставить. Хотя корабль не одобрял чтения в постели, да еще и по ночам.

А Тиль долго ворочалась на мягком песке, пытаясь заснуть. Отчаявшись, она прихватила за хвост рыбу-факел и поплыла наверх, к кораблю. Отодрала от днища морскую уточку и предложила рыбе-факелу. Рыба-факел презрительно скривилась и тяпнула Тиль за палец, не обратив на уточку никакого внимания. Тиль ойкнула, хихикнула и сунула рыбу-факел в специально приспособленный для такого случая садок. Потом залезла в тайник и извлекла оттуда небольшую книжку из ярко раскрашенного пластика. Подождав минутку, пока глаза привыкнут к голубоватому свету, она открыла книжку и начала читать по складам, запинаясь и водя по строчкам пальцем: «Далеко в море вода синяя-синяя, как лепестки самых красивых васильков…»

Корабль вздохнул, умиленно скрипнул досками и задремал.

Кажется, впервые она появилась весной. Точно, весной. На улице грохотала гроза, а я пыталась работать. Но голова гудела, мысли путались, а буквы сливались в одно большое мутное пятно. Я отложила книги в сторону, откинулась на подушки и закрыла глаза. В голове вертелась последняя переведенная фраза: «Внезапно она поняла, что так дальше продолжаться не может». За окном в очередной раз громыхнуло, я открыла глаза и громко сказала вслух: «Так больше продолжаться не может». Потом протянула руку к тумбочке и нащупала в верхнем ящике небольшой пузырек. В книге, которую я переводила, в такие моменты кто-нибудь непременно стучал в дверь. В мою дверь тоже постучали, и я, пряча пузырек под подушку, отстраненно подумала, что перевод – совсем не такая безобидная вещь, как может показаться на первый взгляд. Волей-неволей приходится подстраивать себя под чужую речь. Сперва только смотришь на мир через чужой хрусталик, а потом втягиваешься и начинаешь кричать по ночам от чужих кошмаров. Мой мир слишком хрупок для таких экспериментов, примерно на двадцатой странице он не выдерживает и меняется. Жаль, что мне никогда не заказывали перевести Библию – возможно, после двадцатой страницы я бы снова смогла ходить…

Дверь приоткрылась, и в палату вошел доктор Форман.

– Вот, решил заглянуть перед уходом, – извиняющимся голосом сказал доктор. – У вас все в порядке?

– Гроза, – глубокомысленно произнесла я, как будто это все объясняло.

– Гроза, – согласился доктор и подошел к окну. – Вы не думали о том, чтобы вернуться домой? – спросил он, не оборачиваясь, выстукивая пальцами на подоконнике какой-то загадочный ритм. – Мне кажется, что это пошло бы вам на пользу. Рано или поздно вам придется начать жить заново, а больница – даже такая, как наша, – только тормозит процесс…

Если бы у меня были силы говорить, я бы сказала доктору Форману, что мне не хочется начинать новую жизнь – мне бы со старой разобраться. Я бы сказала: милый доктор, я провожу большую часть времени в июне позапрошлого года, в аэропорту, в зале прилета, где вежливый человек в униформе объясняет, что самолет, в котором летел мой муж, разбился. И хорошо бы мне принять таблетку, запить водичкой и немножко подышать в бумажный пакет. Как будто стоит мне подышать в этот чертов пакет, и самолет, в котором летел мой муж, окажется целым. Я бы сказала: милый доктор, мне там плохо, я не хочу там оставаться, но единственное место, куда я могу сбежать, – это не ваше хваленое «здесь и сейчас», а темная тепловатая вода, которая принимает меня, нежно обволакивает, даже и не пытаясь вытолкнуть на поверхность, а я бьюсь спиной о мягкий белый песок и судорожно вдыхаю…