Вавилонский голландец - Гарридо Алекс - Страница 144

Мы ели простой, но вкусный омлет нашего кока, капитан потягивал из призрачного бокала какое-то свое воспоминание, а я продолжал перебирать в голове известные мне скользкие тряпки. Что бы еще придумать, чтобы он не завязывался так намертво, но и чтобы ветром его не размолотило? Надо сказать, размышлялось не очень эффективно, как ни странно, последний флаг, из флагдука, уже успел мне понравиться. Он выглядел очень настоящим, и как выяснилось, еще и развязываться умел. А ведь у меня в каюте под подволоком уже висел мертвый узел из голубого капрона: Мартин попросту отсек своим ножом намертво сросшиеся концы флага и принес узел мне на память.

К счастью, к четырем часам, к началу моей вахты, ветер уже сменился. Теперь мы шли хорошим бакштагом, и о вымпеле в ближайшее время я мог не беспокоиться. Вахта прошла спокойно, так, как мне нравится. Я даже, поглядывая на компьютер, успел немного почитать книгу Эшли об узлах. Там, конечно, не было упоминаний о скользких тканях, только о скользких снастях. Удивительно: я мог отыскать тысячу способов завязать конец, даже две травинки, оказывается, можно связать очень простым узелком, но найти материал, который не завязывался бы сам, не получалось.

Решение нашлось, как всегда, случайно.

Как-то ночью, на традиционной посиделке с трубочками, к нам присоединился Гроган, тот самый помощник боцмана, которого Сандра отрекомендовала мне в начале нашего знакомства как человека с абсолютно невнятным произношением. У нас троих уже сложилась традиция болтать по ночам о свойствах тканей. Гроган, покуривая сигаретку, к счастью, молчал и от скуки завязывал узелки на какой-то косынке блеклого серого цвета. Я разглядывал его голову. Видеть Грогана нам приходилось не так часто, обычно он пропадал в своей каморке в трюме, вязал там какие-то удивительные штуковины из пенькового шкимушгара, у него даже гамак был плетеным. И теперь, при свете луны, я с удивлением разглядывал его прическу. Его огненно-рыжие волосы тоже были заплетены каким-то хитрым узором, покрывавшим всю голову. Даже не верится, что такое человек мог сотворить с собой сам.

– Чего вы меня разглядываете? – осведомился Гроган, несколько секунд я переводил для себя сказанное, перевел и смутился.

– Извини, – пожал я плечами, – прическа у тебя удивительная.

Поскольку я уже привык на него смотреть, я просто опустил глаза ниже, на его руки. Руки вывязывали на конце косынки восьмерку. Каждый раз после того, как восьмерка затягивалась, левая рука скользила вдоль платка от середины к углу, и узел соскальзывал и развязывался.

– Сандра, – прошептал я, – смотри!

– Гроган, милый, где ты взял эту тряпочку?

– Да я не знаю, – поднял брови Гроган, – тут валялась. Забыл, наверное, кто-нибудь из ночных, а вы все говорите и говорите, я и прихватил, чтобы руки занять, лень было спускаться к себе за концом, очень уж покурить хотелось…

– Погоди, не тараторь. Так это платочек ночного матроса?

– Ну.

– Похоже, это то, что мы ищем, – Сандра торжественно подняла палец. – Мертвым узлом не завязывается только мертвая ткань! Только вот двенадцать метров тряпки вряд ли у кого-нибудь из них есть. Разве что эту убить… – она подняла глаза наверх, где красиво извивался длинный, серебристый в ночи, хвост.

– Да, – сказал я сомнамбулическим голосом, – полностью уничтожить. Убить. Чтобы она была абсолютно мертва.

– Чего это ты? – подняв бровь, подозрительно спросил меня Джонсон, не вынимая трубки изо рта.

– Цитату вспомнил. Где-то я это читал.

– На Пратчетта похоже, – предположила Сандра.

– Спрошу у библиотекаря. – Я сунул трубку в карман и сорвался с места.

Библиотекарь, к счастью, еще не спал – а мог бы, в час-то ночи.

– Ну конечно, это Пратчетт, – без тени сомнения подтвердил он, – «Мрачный жнец». Ему там пришлось убить косу.

– Так это может сработать! – восхитился я.

– Может-то может… Только вот что. Коса, как вы помните, была у Смерти любимым инструментом. Вы должны очень любить ваш флаг, чтобы получилось именно убить его, а не просто изничтожить. Вещи наших ночных матросов остались с ними потому, что они их любили настолько, что не представляли себя без них. Кстати, серый, вы говорите, платочек? Мне кажется, я видел такой у Тома Лири. Спокойной ночи.

– «Мрачный жнец», – сообщил я, поднимаясь на бак. – И это может сработать. Но он говорит, что мы должны очень этот флаг любить…

На баке показался Том Лири, при виде платка в руках Грогана лицо его осветилось.

– Простите, господа, вам еще нужна моя косынка?

– Нет, дружок, забирай, – улыбнулась Сандра, отбирая косынку у Грогана и протягивая Тому, – все, что надо, мы уже поняли.

– Спасибо, мэм, а то мне без нее не по себе.

Я смотрел вслед спускающемуся по трапу Лири и думал, что за всю жизнь не обучусь такой памяти. Библиотекарь, должно быть, святой. На корабле шестьдесят матросов, и половину из них он видит мельком и в темноте, да еще и зрение у него не ахти… Как, черт возьми?!

Сандра подождала, пока Том растворится где-то среди ночных матросов на палубе, и задумчиво накрутила прядь волос на палец.

– Любить, говоришь. А что, проклятая тряпка столько крови из нас выпила, а от ненависти до любви один шаг.

– Ага, – подтвердил Джонсон, – ты еще скажи, что мы одушевили ее тем, что постоянно ее обсуждаем.

– Между прочим, ты прав. Одушевили. Как будем убивать?

– Сжечь бы… – предложил я.

– Вот еще! – возмутилась Сандра. – Какой огонь на деревянном корабле в море на ходу?! Соображаешь, что говоришь? Еще предложения будут?

– В каптерке есть шредер, – сообщил Гроган. – Я знаю, мы его покупали, но до сих пор не пригодился. Надо?

– Гроган, ты гений, – сообщила Сандра торжественно.

Убийство флага назначили на вахту Джонсона, с полудня до четырех. По крайней мере, в это время капитан точно на палубу не поднимется. Пользуясь подходящим ветром, мы аккуратно спустили флаг, Джонсон располосовал его вдоль своим кортиком, и дюйм за дюймом мы скормили машинке все эти двадцать четыре голубых метра. На выходе получилась объемистая кучка цветных ниток.

– Ну что, – сказала Сандра, – теперь подождем ночи. Джонсон, под сиденьем в штурманской есть запасной, капроновый, давай пока его поднимем.

– Если у нас не получилось, – покачал головой Джонсон, – придется объяснять капитану, куда мы дели флаг из флагдука. Дорогой был, между прочим.

– А то я не в курсе! – огрызнулась Сандра. – Что делать, идея требует жертв.

Ночи мы дожидались как на иголках. На то, чтобы поднять флаг, у нас было несколько минут от восхода луны до полуночи, а еще ведь не факт, что он появится.

Он появился.

Голубой, как и положено, вымпел с белой книжкой у шкаторины возник на тючке с рваными нитками, как только туда упали лунные лучи. Я был на мостике, а Сандра с Джонсоном подхватили призрак флага, ввязали его в флаг-фал и вздернули к самому клотику фок-мачты. По дороге вымпел обвивался вокруг вант и ластился к парусам, но нежно соскальзывал с каждой попадавшейся по дороге шершавой снасти и устремлялся дальше. Ветер подхватил его, и он пересек темное небо, как яркий след летающей тарелки.

Глупо было надеяться утаить наши манипуляции от капитана. Приняв у меня вахту, Дарем долго разглядывал светящийся вымпел, потом мрачно посмотрел на меня и потребовал:

– Признавайтесь.

Я, понурив голову, рассказал, что мы натворили. Капитан расхохотался.

– Вот! – воскликнул он. – Вот в чем опасность такого количества книг на борту! Вы же обязательно что-нибудь из них вычитаете. – Потом он помрачнел и сообщил: – Идея, конечно, хорошая, но о красивых фотографиях придется забыть.

Я подумал, что мы, разогнавшись, можем и фотоаппарат какой-нибудь убить, но решил оставить эту информацию при себе.

Хорошенького понемножку.

Юлия Боровинская

Память

Центр города считался исторической достопримечательностью, поэтому там запрещалось очень многое: автомобильное движение, уличная реклама, любые перестройки-переделки. Даже посадить в оконных ящиках фуксии вместо фиалок, поколение за поколением выращиваемых тут хозяйками, и то запрещалось. А когда какое-нибудь из старых деревьев в своем земляном кружке, заботливо вырезанном из мостовой, совсем высыхало и начинало угрожающе поскрипывать под порывами ветра, то его не просто срубали, а корчевали с корнем и на его месте немедленно сажали другое, приблизительно той же высоты и толщины из специальной загородной рощи.