Паломничество жонглера - Аренев Владимир - Страница 77

77

Здесь, на стене, вой и стоны Ветреницы были не слышны, зато сверху, с одного из небольших балконов, до Гвоздя вдруг долетело бренчание гитары. Кто-то, не видный Кайнору из-за высокого балконного ограждения, пел, подыгрывая себе, впрочем, довольно сносно.

— Отсмеялись, отлюбили, отпылали.Пепел по ветру — как тень чужого мира,будто слезы тех, кто разучился плакать, —семенами выплаченной виры.

Внезапно Гвоздь узнал этот голос — и подивился: вот уж от кого не ожидал, так от Дровосека-младшего!

— Ветер в спину подгоняет, утешает.Не задержимся, шагнем в полет, отчалим.И не поцелуй — рукопожатье на прощанье —гербовой печатью. Мы здесь были. Но уже закрыты ставни.Отсмеялись.Отлюбили.Отпылали.Ты прошепчешь: «Может быть… любовь осталась?»Я лишь промолчу в ответ: «Была ли?..»

Песня давно закончилась, а Эндуан всё еще перебирал струны, как будто не знал, что дальше.

— Ты хорошо поешь.

Ну конечно, Кайнор мог и раньше догадаться! Вряд ли бы юнец терзал гитару просто так, для самого себя. Есть, есть у него благодарные слушательницы!..

Что — тебе, чернявая, тоже не спится? И не поленилась же по лесенке взойти на такую-то верхотуру!..

— Спасибо.

— А раньше — помнишь? — в детстве ты всегда страшно гнусавил. И голос у тебя был тоненький, вроде бы жалостливый. когда ты пел, выходило смешно.

— Помню, еще бы! Ты всегда смеялась, а я воображал, что это ты смехом смущение пытаешься скрыть. Очень, представь, воодушевлялся от таких мыслей. Потом как-то мне Шкиратль сказал: ты, говорит, зачем себя дураком выставляешь? Это было в тот последний раз, когда вы с отцом приезжали.

— Да, ты тогда ходил надутый, как сыч, — и глазищами сверкал, сверкал! Я, когда уезжала, очень рассердилась.

— И не жалела, что больше не виделась со мной?

— Потом жалела. Папа объяснил, конечно, про Шкиратля, что опекунство много значило для твоего отца, а непременным условием было отсутствие «посторонних».

— О да, батюшка согласился бы на всё ради своего маркизства. Смерть мамы сделала его совсем невменяемым. А те, кто ставил ограничительные условия, тоже, как мне кажется, были немного безумны. Шкиратль у нас появился год спустя после моего рождения, лет девять мы жили вместе — и ничего, а потом вдруг эти господа из столицы решили, что нас нужно срочно запереть в четырех стенах и чтоб из замка ни ногой. Понаслали кучу шпионов, которые делали вид, будто они наши учителя. А батюшка только улыбался и раскланивался: добро пожаловать, гости дорогие! Надо было бы — спину свою подставил под их сапоги!

— Перестань!

— Перестать?! Ты не видела, что здесь творилось все эти годы! Привыкла, что господин Никкэльр — добрый, громкий, безобидный дядюшка? Добрый, как же! Если ему будет нужно, он повесит тебя на осине не раздумывая.

— Зря ты так говоришь…

— Может быть, зря. Но я говорю правду! Ты не жила с ним все эти годы. «Титул ради сына» — как же, ради кого же еще! Но милому господину Никкэльру наплевать и на меня, и на тебя, и на Нектарника! Я важен для него только потому, что меня можно упрекать и всё время напоминать мне, чего он лишился во имя моего блага. Нектарнику, господину Туллэку, батюшка рад, ибо есть перед кем покрасоваться, есть кому намекнуть: «Кем я был тогда и кем я стал теперь, а!» Ну а ты — отличный случай выказать великодушие, даже пособолезновать: «Ах, Грихор-Грихор!..»

Пылкую речь Эндуана прервал хлесткий звук пощечины.

«Недурно! — мысленно поаплодировал графиньке Гвоздь. — Но — напрасно».

— Извини, — пробормотал Дровосек-младший. — Не стоило, конечно, вспоминать о твоем отце. Однако раз уж… Это правда, что он был запретником?

— Кем?

— Только не делай вид, будто не поняла, о чем я.

— Он не был запретником. С чего ты взял?..

— Батюшка рассказывал. Думаешь, они с твоим отцом были в приятельских отношениях… как там говорят? — «дружба до гроба», да? Так вот, батюшка не раз высмеивал графа, в том числе и его увлеченность тайными культами, как захребетными, так и местного разлива.

— Ну и что?! — искренне возмутилась чернявая. — Разве обязательно при этом быть запретником? Да они как раз такими вещами интересуются постольку, поскольку на самом деле их волнует не суть, а форма.

— Ты-то откуда об этом знаешь?

— Что ж я, по-твоему, совсем пустоголовая?

— Погоди, в той же столице полным-полно умных людей, но многие ли из них…

— Ты всегда такой занудный или только по праздникам?

— Значит, твой отец действительно интересовался всеми этими культами, так? И тебе кое-что рассказывал.

— Интересовался и рассказывал. Дальше что? Побежишь звать местного эпимелита, чтобы определил меня в священные жертвы? Или пойдешь расскажешь своему отцу, а потом вместе с ним посмеешься над глупыми суеверными Н'Адерами?

Пауза. Воздух аж звенит от тишины и того, что за нею кроется. Наконец:

— А ты изменилась за эти годы, Флорина.

— Не ожидал же ты, что я останусь десятилетней девчонкой!

— Я о другом.

— Понимаю. Но ты тоже, знаешь ли, стал другим.

— Да, это правда. — Слышно было, как Эндуан переступил с ноги на ногу и смущенно («смущенно?!» — не поверил своим ушам Гвоздь) кашлянул. — Скажи, а что после паломничества? Вернешься к себе в замок или останешься в столице?

— Еще не решила. Там видно будет.

— Знаю, что это прозвучит… э-э-э… несколько странно и неожиданно, но что бы ты сказала, если бы я предложил тебе выйти за меня замуж?

«Странно и неожиданно? — хмыкнул про себя Гвоздь. — Мальчик, да ты мастак преуменьшать!»

— Но почему?!

«А ты, чернявая, не понимаешь таких простых вещей! Если то, что он говорил, правда…»

— Потому что я хочу сбежать из этого стойла! Пусть батюшка тешится своим титулом в одиночестве. Меня же тошнит от одной мысли об охоте, а здешние служанки уже открыто смеются мне в спину и пересказывают друг другу, насколько я был плох или хорош, когда тискал их… Мне опостылела жизнь в этих стенах и в этих землях, нужно что-то менять! Ну и потом, ты мне нравишься. Ты помнишь, как нам было хорошо вдвоем?

— Эндуан… — Если графинька и была растеряна, то быстро взяла себя в руки: голос ее почти не дрожал.

«Молодец, девчонка, умеет держать удар!»

— Ты ведь понимаешь, с тех пор прошло одиннадцать лет, и мы уже не дети. Мы стали другими, мы… не те, что прежде. Ты мне тоже нравишься, ты хороший человек, но я пока не собираюсь выходить замуж. Прости.

— Подумай, вместе мы…

— Нет.

— Ты не понимаешь, Флорина! Я не прошу тебя о том, чтобы ты спала со мной, с этим можно не торопиться, в конце концов…

— В конце концов, в моем замке тоже найдутся служанки, да? Главное — ты хочешь сбежать от отца. Но я не собираюсь тебе помогать такой ценой.

«Браво, девочка! Растешь».

— Вот, значит, в чем дело? Тебе нужно то же, что и другим. И, как и другие, ты брезгуешь тем, кто замарался с девками из прислуги? Так зря, если только в этом загвоздка…

— Загвоздка в другом. — Тон, которым это было сказано, не оставлял бедняге ни малейшей надежды. — И давай прекратим, чтобы не пришлось потом жалеть о неосторожных словах.

— Как знать, кто из нас и о чем еще пожалеет, — пробормотал Дровосек-младший. — Ну что же, графиня, позвольте откланяться. Спокойной ночи и благих вам снов.

Не давая ей возможности ответить, юнец ушел с балкона.

Гвоздь тоже решил, что пора возвращаться к себе. Он никогда не совестился подслушивать чужие разговоры, если в том была необходимость, но этот, пожалуй, мог бы и пропустить. К тому же Кайнор изрядно замерз, вынужденный стоять без движения, чтобы не выдать себя, а на дворе-то как-никак месяц Акулы (как раз в полночь начался!) — осень. Хорошо хоть, обошлось без дождя…