Кероглу.Азербайджанский народный эпос.(перепечатано с издания 1940 года « Кёр-оглы») - Автор неизвестен - Страница 43

43

Когда все было готово, пришла она и сказала:

— Ужин готов, а твоих гостей все нет и нет. Что же нам теперь делать?

— Они, верно, уже не придут. Неси все сюда!

— Все? — спросила старуха.

— Да, все, — ответил Кероглу.

Старуха сперва не поверила. Потом увидела — нет, он не шутит. «Что же, — подумала она, — принесу, подам. Ведь не чудовище же он в самом деле? Желудок-то у него один! Что съест-съест, а остального хватит мне дней на десять-пятнадцать».

Словом, поставила она посередине медный поднос и выложила на него весь плов. Плов высился, как белая горка. Бедная старуха сколько ни тужилась, не могла поднять с пола поднос. Тогда Кероглу встал, поднял поднос и внес в комнату, поставил, засучил рукав и сел. «Нехорошо, — подумала старуха, — если я сяду вместе с ним и буду есть. Пусть он поест, насытится, а остальное потом я буду есть помаленьку».

— Старушка-бабушка, иди покушай, — окликнул Кероглу старуху.

— Кушай ты, я не голодна — ответила старуха.

— Да что ты там ела, что не голодна? Иди! Потом будешь каяться.

— Нет, кушай ты! Я насытилась одним запахом.

— Старушка-бабушка, иди! Смотри, потом будешь жалеть… И Кероглу принялся за плов. Только раз глотнул, а вершины горки как ни бывало. Видит старуха, протяни он руку еще раза два-три и на подносе ничего не останется. «Ох, — сетовала она, — заболею, распухну я от запаха плова».

Однако она сказала «не хочу» и теперь пришлось стоять на своем — подойти уж нельзя. Сидела она, смотрела и думала: «Ой, аллах, хоть бы окликнул меня еще разок, и я бы поела хоть немножечко!»

Вдруг Кероглу сказал:

— Старушка-бабушка, иди же, потом пожалеешь.

Старуха тотчас уселась у подноса. Словом, поели, попили, насытились. Потянулся Кероглу расправил кости. Покрутил свои длинные усы, заложил их за уши. А старуха унесла остатки, убрала су фру, села, и они разговорились.

— Гость мой, по сазу вижу, что ты ашуг, а обликом не похож на наших ашугов.

— Я с той стороны Гафа, — ответил Кероглу. — Люди в наших краях все такие.

— А есть у тебя дом, двор, семья, родные?

Понял Кероглу, что она неспроста расспрашивает и ответил:

— Нет. Я одинок. Никого у меня нет.

Помялась немного старуха и спросила:

— А почему до сих пор не женился?

— Не знаю. Не мог найти подходящей невесты. Старуха рассмеялась, раскрыла рот, увидел Кероглу, что во рту у нее от зубов остался только один сломанный корешок и спросил:

— А почему ты спрашиваешь об этом, старушка-бабушка?

Рассердилась тут старуха и заворчала:

— Почему ты называешь меня старухой? Смотришь на мои зубы? Они выпали от цинги.

— Ну что ж, будь не старушка-бабушка, а гялинбаджи![97] Теперь так и стану называть тебя.

— И зря. Какая я тебе сестра?

Понял Кероглу, что у старухи на уме, и спросил:

— Хорошо, старушка-бабушка, скажи, как ты живешь, что у тебя есть, чего нет?

— По-милости твоей всего у меня в достатке. Телушка есть, куры есть. И несутся каждый день.

— А семья? Кто у тебя?

— Никого, — ответила, жеманясь, старуха. — Я тоже, как и ты, одна-одинешенька.

Кероглу понял, куда она гнет. Увидела старуха, что гость помалкивает, не поддерживает разговор, и сказала:

— Твои гости не пришли. И ты так и не поиграл на сазе.

— Ничего, придут завтра, поиграю.

— Завтра меня не будет дома. Я пойду на свадьбу Хамза-бека.

— Какого Хамза-бека? Кто он такой?

— Хамза-бек — зять Хасан-паши, большой игид. Он пошел к самому Кероглу, слыхал, может, о нем?

— Да, да, слыхал.

— Да, Хамза пошел и привел коня этого самого Кероглу, и Хасан-паша возвел его в беки, да в придачу дал свою дочь Донию-ханум. Завтра их свадьба. Я тоже буду среди молодых женщин и девушек.

— Послушай, старушка-бабушка… ах, нет, прости, гялин-ханум, а где держат этого коня?

— В конюшне Хасан-паши. Но, говорят, проклятый ужасно норовист. Никого не подпускает к себе. У Хасан-паши не осталось ни одного конюха, всех он изувечил. И теперь ячмень и сено сыплют ему прямо из дыры на крыше.

Короче говоря, Кероглу разузнал все, что надо было разузнать, расспросил обо всем, о чем надо было расспросить, и тогда сказал старухе:

— Ночь проходит. Пора нам спать.

— Ну что ж? Я тоже спозаранку должна пойти на свадьбу. Хочешь, приходи и ты. Поиграешь, споешь немного и получишь подарки и денежки.

Словом, легли они и уснули. Утром Кероглу встал, оделся, умылся, позвал старуху, снова дал ей пригоршню монет и сказал:

— Если я приду к ночи, купишь, что надо, поедим. А не приду, оставишь себе. Но постой, хочу сказать тебе два-три слова. Дай, скажу их, чтоб они не остались у меня на сердце.

И Кероглу взял саз:

У старухи я гостил — Бес во взгляде у нее. Лишь одна корова есть В целом стаде у нее. Безобразна, как скелет, А в ногах-то силы нет. Яйца — к ужину, в обед Дважды на день у нее. Старою назвать — боюсь. Юной — бед не оберусь. Грудь как треснувший арбуз, Плоско сзади у нее. Смелым Кероглу слывет, Много у него забот. У нее ж — беззубый рот, Веет смрадом от нее!

Окончив песню, Кероглу перекинул саз за плечо и вышел. Не спеша дошел он до дворца Хасан-паши. Смотрит, такой пир, такая свадьба тут, что и не описать. Кругом все паши, ханы, беки и купцы.

Услыхали они, что пришел ашуг. Все обрадовались. Повели Кероглу к гостям. Но видят, ашуг тот совсем не похож на ашугов, что им доводилось видеть. Высок, широкоплеч, грудь, как у быка, шея могучая, усы, словно бычьи рога. А лицо строгое, суровое. Один из пашей спросил:

— Ашуг, откуда ты родом?

— С той стороны Гафа, милый мой, — ответил Кероглу.

— А знаешь ли ты Кероглу?

— Хорошо знаю. Раз он учинил надо мной такое, что до скончания века буду помнить о том.

— А что такое? — спросил Хасан-паша.

— Да продлит аллах твою жизнь, паша! — ответил Кероглу. — У этого разбойника есть конь, чтоб его поразила язва, зовут его Гырат.

Один из пашей хотел было сказать что-то, но Хасан-паша остановил его:

— Говори, говори! — обратился он к Кероглу.

— Да, паша! — продолжал Кероглу. — Прекрасный это был конь да бешеный. Как-то раз иду это я своей дорогой, с этим вот сазом за плечом. Вдруг чую, кто-то схватил меня сзади. Завязал глаза и поднял. Куда повез, как мы ехали, не знаю. Развязали мне, наконец, глаза, смотрю, а я уже на вершине какой-то горы. И передо мной стоит кто-то здоровенный — шея как у быка. Оказывается это был Ченлибель, а стоял передо мной сам Кероглу. Теперь спроси-ка, для чего привезли меня туда? Оказывается на коня его напало бешенство. Сколько его ни лечили, каких лекарств ни пробовали — толку никакого. Не допускает к себе никого, да и все. Кто ни подойдет к нему — увечит, калечит. А надо вам сказать, у Кероглу был дружок, лекарь хаким Кимягэр. Вот и разыскали его. А лекарь этот, чтоб ему не найти себе места на том свете, говорит, что в коня вселился джин.[98] Надо, чтоб три дня и три ночи около него играли на сазе и пели, может тогда он и угомонится… В ту пору Кероглу еще не мог ни петь, ни играть на сазе. Вот почему, оказывается, и привезли туда меня злосчастного. Словом, не буду досаждать вам, втолкнули меня в конюшню. Одному аллаху известно, что я натерпелся за эти три дня. Ну, как говорится, материнское молоко пошло у меня носом.

вернуться

97

Гялинбаджи — обращение в молодым женщинам.

вернуться

98

Джин — злой дух.