Алпамыш. Узбекский народный эпос(перепечатано с издания 1949 года) - Автор неизвестен - Страница 63

63

Тут Кайкубат, к девушкам обращаясь, возопил так:

— Если я вам лгу, пусть кровью обольюсь! Каждый ваш удар, — скажу — не ошибусь, — Точно скорпиона иль змеи укус Только палочка Тавки-аим, клянусь, Кажется приятней масла мне на вкус. Знай, что я в тебя влюблен, Тавка-аим! Я ведь за тебя вношу большой калым! Если суждено мне мужем быть твоим, Палкой, Ай-Тавка, не мучила б меня, А поцеловала б лучше ты меня!..

Рассердились девушки еще больше, снова стали поколачивать Кайкубата палками, но Ай-Тавка остановила их:

— Хватит с него пока! Привяжите его к этому дереву, — потом подумаем, что делать с ним.

Привязали девушки Кайкубата к дереву, а сами вместе с Тавкой прилегли в саду отдохнуть. Очень утомились они, бегая на солнце за Кайку-батом, — как только прилегли, так и уснули. А Тавка-аим не спала. Встала — направилась к своему пленнику. Девушки все-таки не на шутку Кайкубата избили, — все тело его ныло теперь. Увидал он, что шахская дочь опять к нему направляется, — испугался, подумал:

«Ну, если она снова колотить меня станет, — непременно убьет. Уж лучше скажу ей всю правду, — что будет, то будет!»

Подошла к нему шахская дочь — спрашивает:

— Ну, кто чангавуз сделал? Скажешь, нет ли?

— Скажу, скажу, — отвечает Кайкубат, — сделал его Алпамыш, узбекский пленник, сидящий в зиндане.

— Чем столько палок отведать, не лучше ли тебе было сразу признаться? — сказала Ай-Тавка.

Отвечает ей Кайкубат:

— Ус покручу — ты не понимаешь, бровью поведу, глазом подмигну, — мол, в укромном местечке надо мне поговорить с тобой наедине, — ты тоже не понимаешь. Что ты за девушка, Ай-Тавка, если не знаешь такого языка?

Рассмеялась Ай-Тавка и говорит:

— Слыхала я, что у отца моего, шаха, есть какой-то узник по имени Алпамыш. Только спрашивать о нем отец мой строго запрещает, имени его даже не позволяет произносить. Правда ли, что Алпамыш этот и на людей не похож, а какое-то чудовище с виду, вроде беркута? Другие, впрочем, говорят, что красавец он необыкновенный, батыр прославленный.

— Что правда, то правда, — отвечает Кайкубат. — Если бы ты увидала его, сразу бы он тебе понравился.

Говорит Кайкубату Ай-Тавка:

— Если не хочешь сам в зиндане очутиться, то веди меня сейчас же к этому Алпамышу: давно уже мечтаю повидать его, какой он есть, этот витязь узбекский.

— Хоп! — отвечает Кайкубат. — Однако так ты меня с девушками своими избила, что пешком не дойду я, — путь туда далекий. Если дашь коня оседланного, поеду, — не дашь, с места не встану.

Загорелось Тавке с Алпамышем повидаться. Пошла она на конюшню отцовскую, дала конюху золотую монету, оседлал он ей двух коней хороших. Привела она коней к тому дереву, к которому Кайкубат привязан был, освободила его и говорит:

— Если кто по дороге остановит, — говори, что в стадо к тебе направляюсь я — козлика своего проведать. Только смотри — не болтай дорогой лишнего: мне-то простится, а ты непременно в зиндан попадешь, а то — и головы лишишься.

Едут они. Кайкубат доволен, радуется: и наказания избег, и с шахской дочерью рядом на шахском коне верхом едет, ни на малого, ни на большого не глядя! Думает он:

«Если она послушалась меня, — ясно, что сердце ее ко мне склонно, — хочет она, видимо, подальше от девушек своих наедине со мною побыть!..»

Счастлив Кайкубат. А Тавка в это время такое слово говорит:

— Уж давно, едва о нем прослышала, Стала тосковать по Алпамышу я. Необыкновенный витязь, говорят! Не сочти за шутку то, что я скажу, — Кажется, заглазно я его люблю. Много тайных мук из-за него терплю! Что за человек, пойду-ка погляжу. Если о здоровьи у него спрошу, Этим я его ничуть не оскорблю. Может быть, ему я службу сослужу… Что-то слишком долго мы к нему идем, — Правильным ли ты меня ведешь путем? Близко подойдем — стань в сторону потом, — Разговор такой нельзя вести втроем.

Услыхал Кайкубат слова шахской дочери, приревновал ее к Алпамышу — и так сказал:

— Э, красавица, тебя мне очень жаль: Стоит ехать ли тебе в такую даль? Лишнюю зачем на сердце брать печаль? На твою любовь ответит он едва ль. Все равно ему не сможешь ты помочь, — Тот зиндан глубок и темен, словно ночь. Если Тайча-хан узнает, твой отец, И тебе ведь снимет голову он прочь. Знай, Тавка-аим, что ты — моя мечта! Красотой ты вся, как роза, налита, Сна меня твоя лишила красота. Этой страстью весь измучен, иссушен, Я не только сна, я разума лишен!..

Тем временем подъезжают они к зиндану. Тавка-аим в зиндан заглядывает — действительно глубок зиндан, — темно в нем, как ночью. Смотрит Ай-Тавка в темную глубину зиндана — и зиндан, красотой ее озаренный, становится светлым. Видит шахская дочь сокола-Алпамыша на дне ямы — и, о здоровьи справившись, такое слово ему говорит:

— Узник! Ай-Тавка, дочь шаха, пред тобой. Быть готова я всю жизнь твоей рабой.

Если мне твоей спасительницей стать, Кем ты станешь сам красавице такой? Знай: мои богатства трудно сосчитать, Шелковым тюрбаном мне дано блистать, Красотой, как солнцу ясному, сиять. Молодой и стройный тополь мне подстать… Если бы судьба для счастья моего Мне бы на тебя хотела указать И твоей служанкой стала б я, то кем Ты, кто здесь в зиндане обречен страдать, Сам хотел бы стать красавице такой? О тебе давно я думаю с тоской. Сердцу моему вернешь ли ты покой? Ты сидишь на дне зиндана столько лет, — Униженья хуже для батыра нет. Дай же кольцекудрой Ай-Тавке ответ: Если бы ты был освобожден Тавкой, Кем бы стать хотел красавице такой?

Алпамыш, выслушав слова Ай-Тавки, так ей ответил:

— Шахской дочери ли слышу я слова? У меня от них кружится голова. Знаю, о красе твоей шумит молва. Цель твоя, хотел бы знать я, какова? Сладкая моя душа попала в ад, Я томлюсь в зиндане уж семь лет подряд… Твой наряд зелено-синий так хорош! Твой привет мне на чужбине так хорош! По какой, скажи, причине ты пришла? Я перед твоим народом виноват, — Сечу задал я — не сечу — киямат! Но отец твой, шах, виновнее стократ. Соколом парил я, но сломал крыла. Я тебе готов ответить, шаха дочь: В сватовстве-свойстве я быть с тобой непрочь. Из страны своей я соколом взлетел, — У тебя в стране в зиндан глубокий сел! Если хочешь мне, красавица, помочь, Свояком твоим считаться б я хотел…