Алпамыш. Узбекский народный эпос(перепечатано с издания 1949 года) - Автор неизвестен - Страница 65

65

Благополучно выбралась старуха из подземелья, к шаху сразу побежала — и такое слово ему говорит:

— Кланяюсь тебе я в ноги! — говорит, — — Погибаю от тревоги! — говорит.

Ведьма, стоя на пороге, говорит:

— Голову тебе, мой шах, в залог даю — От тебя я ничего не утаю: С Алпамышем я видала дочь твою! Поздравляю с зятем! Шуток не шучу, — Суюнчи с тебя я получить хочу. Если ты и дочь не удержал в руках, Можешь ли народом управлять, мой шах?! Эта дочь твоя в девических летах Стала ведь распутной на твоих глазах!

Вскочил с места шах калмыцкий — и, на Сурхаиль разгневавшись, так сказал:

— Сама же ты беду ко мне привела, и сама с жалобой приходишь! Не Алпамыша ты опоила, — несчастье навлекла на меня. Клялась — обещала: «Я, мол, его изведу! Посидит, мол, под землей — сгниет Алпамыш!» А я уже сколько лет только про Алпамыша слышу, — а он все жив, — не гниет! Сколько мне из-за него огорчений!..

Отвечает шаху Сурхаиль-ведьма:

— Что ни прикажешь — все в твоей власти. Прикажи пятьсот арб запрячь и ехать им на Зиль-гору. Пусть они там камнями нагрузятся, и этими камнями зиндан пусть завалят: сверху будут камни давить Алпамыша, с боков — земля прижимать его будет, — он и помрет. А уж если от этого не помрет, значит — ничем не изведешь его.

Понравились калмыцкому шаху эти слова — так и приказал он сделать.

Услыхала про это Тавка-аим, — вышла арбакешам навстречу — и такое слово сказала им:

— Слову моему красноречивым быть, Слову быть красивым и правдивым быть, Славе недруга — остывшим пеплом быть. Земляки мои! Коней вы запрягли, — Каждому из вас живым-здоровым быть, Вашему пути, друзья, счастливым быть! Все же в этот путь зачем пускаться вам? Дружеским моим поверьте вы словам: Камни с гор возить не так легко коням, Эти камни службу не сослужат вам, — Что вам ездить зря по ведьминым делам? Головы она преступно кружит вам! Слушайте меня — езжайте по домам. Вам, работникам, не скажет Сурхаиль, Что вас ждет на той горе проклятой, Зиль: Там живет свирепый огненный дракон, — Встретитесь ему — всех уничтожит он. Проглотить способен даже гору он! Весь ваш караван на гибель обречен, С муками и смертью путь ваш сопряжен, — Пожалейте ваши семьи, ваших жен! Ехать может тот, кто разума лишен. Этим делом не прельщайтесь, говорю, Арбакеши, возвращайтесь, говорю!..

Встали арбакеши — отвечают ей:

— Ячменем и сеном покормив коней, В горы едем не по воле мы своей, — Посылает нас отец твой, Тайча-хан. Выпал снег — следы оставит караван. Нас — пятьсот, и все мы вооружены. Хоть и были б мы драконом сожжены, Шахское веленье выполнить должны.

Не послушались арбакеши совета Ай-Тавки — отправились на ту гору-Зиль. Вернулась Тавка-аим к себе, прошла в зиндан — и говорит такое слово Алпамышу:

— Словно нитка бус жемчужных порвалась. — Я роняю слезы целый день из глаз. Светоч утешенья моего погас: Нитка дней твоих, любимый, пресеклась, Счастья твоего с тебя упал венец: В этом бренном мире милый — не жилец, — Схвачен он, как видно, смертью, наконец. Слушай, Алпамыш, батыр мой, удалец: Все-таки тебя погубит мой отец! Стало ведомо одно мне дело здесь: Ты умрешь, свое оставив тело здесь, — Не в земле Конгратской, а в земле чужой! Я тебе служить мечтала всей душой, Быть твоей рабой, твоей сестрой меньшой. Но не ехать мне с тобой в тот путь большой, Не прибыть с тобою в твой Конграт родной. Не зажить твоею преданной женой, И тебе не ведать радостей со мной. Ой, вот-вот порвется жизни твоей нить, Суждено тебе в чужой земле изгнить: Скоро, мой султан, тебя должны казнить! Этой казни ведь не знает мой султан, — Заживо хотят его похоронить!.. Лик девичий мой был, как тюльпан, румян, — Станет он от скорби желтым, как шафран. Алпамыш — глава Конграта — не в черед На чужбине в одиночестве умрет, И о том узнать не смогут никогда Ни родня его, ни весь его народ!..

Алпамыш, желая утешить сердечно к нему привязавшуюся Ай-Тавку, говорит ей так:

— В мире бренном — жизни без кончины нет, Не сужденной смерти ни единой нет Ни людской душе, и ни мушиной. Нет, Страхам за меня, мой друг, Тавка-аим, Достоверной все-таки причины нет! Знай, что Алпамыша нелегко убить,— Поживу еще на свете, может быть. Калмыки мечтают извести меня, Ждет отец твой, шах, семь лет такого дня. Хоть и не бывает дыма без огня, Но всего дымней сырая головня; Это все, быть может, только болтовня, Вражеское лишь пустое хвастовство: Непременно, мол, теперь казним его! Не горюй же ты заране, Тавка-джан. Хоть сижу семь лет в зиндане, Тавка-джан, Хоть унижен я, но я — конгратский хан. Может быть, покину вражеский зиндан… Горько я тоскую по родной стране, Думаю, все время о своем коне: Жив ли он еще, мой Байчибар, мой конь? Вспоминает ли меня тулпар мой, конь? Узниками стать случилось нам двоим, — Не остался ль я без крыл, Тавка-аим: Не был ли убит мой конь отцом твоим? Просьбу мою, вопль мой, Ай-Тавка, услышь: О коне узнать так жаждет Алпамыш, — Вестью о коне меня ты окрылишь! Милая калмычка, столько слез не лей, Дивные свои глаза ты пожалей, Хоронить меня еще причины нет. Узником в зиндане сидя столько лет, Добротой твоей, как солнцем, я согрет, Будь мне навсегда святынею твой след! О моем коне правдивый дай ответ.