Лесной фронт. Дилогия (СИ) - Замковой Алексей Владимирович - Страница 126

— Там щеколда на двери, — решился прервать мои мысли Денис. — Ножом поддеть — проще простого. Я проверил.

— Значит, идем. Денис, ты со мной. Остальные контролируют окна. — Мысль сделать бойцу выговор за самоуправство мелькнула, но сразу же испарилась. В конце концов, то, что он проверил дверь, сэкономило мне время и нервы, которые я бы потратил на принятие решения.

— Окна маленькие совсем, командир, — снова зашептал Шпажкин. — Там только кошка и пролезет.

— Тогда к дверям идем все вместе, — решил я и выскользнул из тени.

Возня со щеколдой действительно не заняла много времени. Денис открыл дверь буквально за минуту. Все спокойствие и отстраненность куда-то испарились. Нахлынуло вдруг так… Я напрягся, ожидая, что тихий скрип ножа, поднимающего щеколду, непременно разбудит спящих полицаев, что, когда мы будем открывать дверь, она громко заскрипит, что сейчас откроем дверь и столкнемся нос к носу с кем-то из полицаев… В общем, ожидая самого худшего. Дверь действительно скрипнула. Не громко, но этот звук просто резанул по ушам. Но навстречу нам из открывшейся двери тут же рванулся мощный храп, показавшийся мне самой замечательной музыкой. Спят, голубчики…

Дом состоял из небольших сеней, в которых мы, четверо, с трудом поместились, и отделенной от сеней пестрой занавеской большой комнаты. Окна оказались действительно маленькие — около полуметра в ширину, а в высоту — и того меньше. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, мы, один за другим, прошли в комнату. Ничего так — уютненько устроились. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я начал различать обстановку. Просторно. Вся обстановка комнаты — печь, стол и лавки. Судя по переполняющему воздух запаху, вечером здесь либо что-то праздновали, либо просто очень плотно поужинали. Естественно, с самогоном.

Раз, два, три, четыре — пересчитал я спящих, ориентируясь по неясным теням и звукам дыхания. Один — тот, который так оглушительно храпит, — спит на печи. Судя по всему — не один спит. Подойдя к печи, я заметил, что из-под занавесочки, закрывающей лежанку, выглядывает явно женская рука. А может, это женщина так храпит? Я на миг замешкался, но вспомнил, что среди полицаев, перечисленных Максимом Сигизмундовичем, никаких женщин не было. Значит, либо это храпит один из полицаев, либо — действительно женщина. Тогда, получается, полицаев здесь только трое. Чтобы развеять сомнения, я, вытащив пистолет, который вернул себе, когда мы разжились оружием для Казика, заглянул за занавеску. Так и есть — двое здесь спят. Остальные рассредоточились по комнате, беря на прицел спящих на лавках остальных полицаев.

Я дернул за рукав Крышневского. «Оружие!» — попытался объяснить жестами. Боец понял только после того, как я указал на свой пистолет, потом — на полицаев, а после — на выход. Кивнув, он принялся осторожно, стараясь не шуметь, собирать карабины. Один из полицаев, когда Августин неловко поднял с пола его оружие, чиркнув прикладом по полу, всхрапнул и завозился на своей лавке. Все замерли. Пронесло! Полицай еще чуть повозился, устраиваясь поудобнее, и снова задышал ровно.

Когда все оружие, какое мы смогли найти, оказалось вне зоны досягаемости полицаев, мы приступили собственно к захвату. Нащупав на столе небольшую лампадку, я поджег фитиль от зажигалки. Света она дала совсем чуть-чуть, но после практически полной темноты, царившей в комнате, и этот маленький, дрожащий огонек показался нам ослепительно-ярким. Увидев комнаты в новом — в полном смысле этого слова — свете, я еще раз убедился, что в пределах досягаемости полицаев нет даже вилки, в два шага подошел к печи и резко отдернул занавеску. Тут же мой взгляд встретился с перепуганными глазами женщины, блеснувшими в слабом свете на молодом — не старше тридцати лет — лице, обрамленном растрепанными черными волосами. Сколько она уже не спит? Только что проснулась, оттого что я отдернул занавеску, или уже давно бодрствует, наблюдая за происходящим в комнате? Какая разница? Главное — лежит тихо, как мышь. Вот если бы заорала… Я приложил палец к губам, показывая женщине, что нас полностью устраивает ее поведение и нарушать тишину не следует. Она все поняла и подтвердила это, мелко закивав. Я жестом показал женщине, чтобы она отодвинулась подальше от полицая — в самый угол закутка, в котором они спали. Указание она поняла без слов и исполнила так быстро, как только может выполнить указание человек, на которого наставлено несколько стволов.

Снова показав женщине, чтобы она не издавала ни звука, я ухватил храпящего на печи полицая за руку и изо всех сил дернул на себя. На пол он грохнулся с такой силой, что стоящий рядом стол аж подпрыгнул, а огонек лампадки, будто в панике, заметался, заставив плясать по стенам причудливые тени.

— А-а-а-а! Какого беса… — заорал полицай, но удар ногой под ребра выбил из него весь воздух, заставив вновь замолчать.

Зашевелились и остальные полицаи. Не все — отреагировали на шум только двое. Один шустро скатился с лавки, но тут же замер, когда в бок ему ткнулся ствол карабина. Второй, пытаясь проморгаться, начал было подниматься со своей постели. Когда до его сознания наконец дошла картина, представшая перед глазами, — четверо вооруженных, явно недружелюбно настроенных людей, держащих его самого и его товарищей на прицеле, — полицай, испустив горестный стон, снова повалился на подушку. По-моему, он даже закрыл глаза. Третий полицай не отреагировал на происходящее никак. В смысле, он что-то замычал нечленораздельное, когда раздался грохот упавшего с печи тела, но не проснулся. То ли настолько пьян, то ли спит так крепко…

С печи, напомнив мне, что не стоит полностью сбрасывать со счетов женщину, раздался тихий всхлип.

— Денис, вяжи их по очереди. Остальные — держите на прицеле тех, кто еще не связан. — Сам я метнулся к печи и, бросив на женщину угрожающий взгляд, запустил руку под подушку.

Так и есть! Под руку тут же попало что-то твердое. Наган. Хорошо, что я сбросил полицая с печи на пол! И хорошо, что додумался проверить под подушкой. Кто эту барышню знает — повернешься спиной, а она сдуру пальнет.

Полицаи не сопротивлялись. Куда уж тут — еще не успевшие толком проснуться, безоружные… Да и смелостью они явно похвастать не могли. Поэтому все четверо были связаны менее чем за десять минут. Причем тот, который спал крепче всех, проснулся, только когда его товарищи уже валялись с кляпами во рту, а его самого, не особо церемонясь, сбросили с лавки.

— А с этой что делать? — Шпажкин указал на тихонько всхлипывающую в своем закутке женщину.

— Связать, — бросил я. — Полицаев пока тащите во двор.

Убивать женщину я конечно же не собирался. Чем она виновата? Тем, что спит с полицаем? Точнее, спала, потому что своего любовника, которого только что выволокли в сени, она уже не увидит. Так, мало ли как жизнь у нее повернулась. Может, у них еще до войны отношения были… Или жизнь заставила. В любом случае живой она нам нужнее — пусть местные жители видят, что мы вершим суд справедливо и не трогаем невиновных. Звучит это, конечно, слишком… Пафосно, что ли? Но суть от этого не меняется. Кроме того, пусть расскажет немцам, что здесь произошло. Если вообще будет какое-то расследование. Ведь немцы не особо и ценят своих прислужников, как бы последним того не хотелось. Да и остальным предателям нервы попортить — вовсе не лишнее. В общем, убивать мы ее не будем. Однако и оставлять так — нельзя. А если она побежит, едва мы отойдем, к немцам? Пусть лучше посидит связанной.

— Убивать тебя никто не собирается. — Я снова повернулся к женщине. — Эти четверо ублюдков приговорены к смерти за то, что участвовали в нападении на наш отряд. И заодно — за все остальное. Так и скажешь, если тебя спросят. Поняла?

Первая попытка стащить женщину с печи закончилась для Дениса парой глубоких царапин на правой руке. Когда боец потянулся к ней, женщина завизжала и принялась отбиваться. Замолчала она только после того, как я прикрикнул и клацнул затвором «парабеллума», давая понять, что либо придется подчиниться, либо никто церемониться не будет. Впрочем, Денис особо и не церемонился — ни когда стаскивал ее с печи, ни когда вязал руки.