Жизнь после жизни - Аткинсон Кейт - Страница 24

– Итак, мне сообщили, что ты хотела убить горничную, это правда? – (Ах, так вот почему я здесь, мысленно отметила Урсула.) Он напоил ее чаем из удивительного сосуда, стоявшего в углу кабинета и называемого «самовар». – К России я не имею никакого отношения, мой родной город – Мейдстон, но до революции я побывал в Санкт-Петербурге.

Подобно Иззи, он обращался со всеми как с равными или, по крайней мере, делал вид, но на этом сходство заканчивалось. Чай оказался совершенно черным и таким горьким, что пить его можно было только с большим количеством сахара и с печеньем из жестяной банки, стоявшей между ними на маленьком столике.

Доктор Келлет стажировался в Вене («где же еще?»), но далее пошел, говоря его словами, собственным путем. Он не считал себя чьим-либо последователем, хотя учился «на опыте всех учителей». «Продвигаться вперед нужно постепенно, – говорил он, – осторожно прокладывая дорогу сквозь хаос наших мыслей. Собирать воедино разделенное „я“». Урсула не могла взять в толк, что это все значит.

– Так что там с горничной? Ты действительно столкнула ее с лестницы?

Вопрос был задан в лоб и никак не согласовывался с необходимостью продвигаться вперед постепенно и осторожно.

– Я не нарочно.

Урсула не сразу поняла, кто такая «горничная»: Бриджет – это Бриджет. И вообще, что было, то прошло.

– Мама о тебе беспокоится.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты была счастливой, солнышко, – объяснила Сильви, записав ее на прием к доктору Келлету.

– А разве я – несчастная? – растерялась Урсула.

– Сама-то ты как считаешь?

Урсула не знала. Похоже, у нее не было мерила для определения счастья и несчастья. Были смутные воспоминания о ярких впечатлениях, о провалах в темноту, но они ограничивались миром теней и мечтаний, который вечно маячил рядом и почти никак себя не обнаруживал.

– То есть существует как бы другая жизнь? – уточнил доктор Келлет.

– Существует. Но это она и есть.

( – Я понимаю, Урсула порой заговаривается, но к психиатру? – сказал Хью жене и нахмурился. – Она еще маленькая. У нее нет отклонений.

– Конечно нет. Просто ей требуется некоторая корректировка.)

– И алле-гоп – тебя откорректировали! Как удачно, – сказала Иззи. – Он просто мелкий жулик, этот мозгоправ, ты согласна? Будем заказывать сырную тарелку? У них «стилтон» такой зрелый, что почти шевелится. Или закруглимся и поедем ко мне?

– Я объелась, – сказала Урсула.

– И я. Тогда закругляемся. Кто платит?

– У меня нет денег, мне всего тринадцать лет, – напомнила ей Урсула.

За порогом ресторана Иззи на глазах у пораженной Урсулы направилась к шикарному автомобилю, небрежно припаркованному тут же, на Стрэнде, у знаменитого паба «Коул-Хоул», и села за руль.

– Ты машиной обзавелась! – воскликнула Урсула.

– Правда, прелесть? Осталось только кредит погасить. Запрыгивай. «Санбим», спортивная модель. Для такой погоды – в самый раз. Как поедем: красивой дорогой, по набережной?

– Да, пожалуйста.

– Ах, Темза, – произнесла Иззи, когда впереди блеснула вода. – Нимфы, к сожалению, здесь больше не живут.

Свежий, как яблоко, безоблачный сентябрьский день клонился к вечеру.

– Лондон великолепен, правда? – сказала Иззи.

Она мчалась, будто по мототреку в Бруклендсе. Это и пугало, и пьянило. Но Урсула подумала, что Иззи всю войну гоняла на санитарной машине и вернулась с фронта без единой царапины, так что набережная Виктории не сулит ей особых неприятностей.

На подъезде к Вестминстерскому мосту пришлось сбросить скорость, потому что мостовую запрудили толпы народу, пропускавшие почти безмолвный марш безработных. «Я был на фронте», – читалось на одном из плакатов. «Хочу есть, сижу без работы», – гласил второй.

– До чего же робкие, – пренебрежительно бросила Иззи. – Наша страна может не опасаться революции. Та, что была, – дело прошлое. Разок отрубили голову монарху – и по сей день раскаиваемся.

Бедно одетый человек приблизился вплотную к машине и прокричал Иззи что-то нечленораздельное, но смысл его речи был ясен.

– «Пусть едят пирожные», – пробормотала себе под нос Иззи. – Ты, кстати, в курсе, что она этого не говорила? Мария-Антуанетта? История к ней несправедлива. Никогда не принимай на веру то, что болтают о других. Как правило, это ложь; в лучшем случае – полуправда. – Каких убеждений придерживалась Иззи, монархических или республиканских, оставалось загадкой. – На самом деле, лучше не примыкать ни к одной из сторон, – заключила она.

Биг-Бен торжественно пробил три часа; «санбим» пробивался сквозь толпу.

– «Si lunga tratta di gente, ch’io non avrei mai creduto che morte tanta n’avesse disfatta»[23]. Читала Данте? Непременно почитай. Это просто блеск.

Откуда Иззи столько знала?

– Да ну, – беспечно отмахнулась она. – В пансионе нахваталась. А после войны жила в Италии. Там, естественно, любовника себе завела. Обнищавший граф – это, можно сказать, de rigueur[24] для приезжающихв Италию. Ты шокирована?

– Нет.

В смысле «да». Урсула не удивлялась, что между ее мамой и тетей существовал некоторый froideur.

– Реинкарнация – краеугольный камень философии буддизма, – не раз говорил доктор Келлет, посасывая пенковую трубку.

Эта вещица довлела над всеми их беседами: она либо участвовала в жестикуляции (как мундштук, так и чаша в виде головы турка, интересная сама по себе, широко использовались в качестве указки), либо становилась объектом привычного ритуала: вытряхнуть, набить, утрамбовать, раскурить и так далее.

– Ты что-нибудь слышала о буддизме?

Ничего она не слышала.

– Сколько тебе лет?

– Десять.

– Совсем еще юная. Возможно, ты вспоминаешь другую жизнь. Конечно, буддисты, в отличие от тебя, не считают, что можно вернуться из другой жизни той же личностью и оказаться в тех же обстоятельствах. Они считают, что мы движемся вперед, вверх или вниз, а иногда, полагаю, и в сторону. Цель движения – нирвана. Небытие, так сказать.

Десятилетней Урсуле казалось, что целью должно быть только бытие.

– Древние религии, – продолжал он, – в большинстве своем придерживались идеи цикличности: змея, кусающая себя за хвост, и тому подобное.

– Я конфирмацию прошла, – вставила Урсула для поддержания беседы. – В англиканской церкви.

Сильви нашла доктора Келлета по рекомендации соседки, миссис Шоукросс, через майора Шоукросса. Келлет очень помог, сказал майор, многим военным, вернувшимся с фронта, – тем, кто «нуждался в помощи» (поговаривали, что майор и сам «нуждался в помощи»). Время от времени Урсула сталкивалась с такими пациентами. Один бедняга сидел в приемной, уставившись на ковер, и негромко беседовал сам с собой; другой нервно отбивал ногой одному ему понятный ритм. Помощница доктора Келлета, миссис Дакуорт, которая потеряла на фронте мужа и сама прошла всю войну санитаркой, всегда относилась к Урсуле очень тепло, угощала мятными пастилками, расспрашивала о родных. Как-то раз в приемную ворвался мужчина, хотя они не слышали звона дверного колокольчика. С озадаченным и слегка безумным видом незнакомец замер посреди приемной и впился глазами в Урсулу, как будто никогда не видел детей, но миссис Дакуорт усадила его в кресло, сама села рядом, обняла его за плечи и начала совсем по-матерински приговаривать: «Ну, Билли, что случилось?» – а он положил голову ей на плечо и разрыдался.

В тех редких случаях, когда Тедди, ребенком, плакал, Урсула не могла этого выносить. У нее внутрибудто разверзалась пропасть – жуткая, бездонная, скорбная. Ей хотелось лишь одного: сделать так, чтобы он никогда в жизни больше не плакал. Этот взрослый человек в приемной у доктора Келлета подействовал на нее точно так же. («Обычный материнский инстинкт», – сказала Сильви.)