Мир и хохот - Мамлеев Юрий Витальевич - Страница 11

11

Начиналось у него обычно с любимой в этом случае песни:

Шла машина грузовая,Раздавила Николая,И на Колю свысокаСмотрит желтая луна.

…

Молвил Федору Максим:Ну-ка сбегай в магазин.

…

Шла машина грузовая,Раздавила Николая,Над его башкой несчастнойТихо светит месяц ясный.

…

Хорошо Максим играет,Даже крыша разъезжает,Федор громко так поет,Спать соседям не дает.

…

Шла машина грузовая,Раздавила Николая.

…

Степан видел в этой песне свой собственный перевернутый смысл. И вообще, когда подступала тоска, он пел членораздельно, а не так, как обычно, что-то мыча.

«Разъединит нас только жизнь, а не смерть», — блуждающе проговорил он, закончив внутренне пение. Осмотрел пространство. Ничего в нем интересного не было. Было интересно только то, что в пространстве отсутствовало.

Степан задумался. Тоска у него была не от ума и не от сердца, а от тоски. Она спускалась, точно с неба падала, или же выходила изнутри его самого, из утробы пустоты.

Степан встал со скамейки, захотелось кого-нибудь побить, лучше дерево или самого себя.

Надо было смотреть вдаль. Тоска вела туда, где было больше всего тоски.

И Степан Милый побежал. Бежал он думая, а когда сидел — обычно не думал. Не мог он, однако, понять, почему он жил семьдесят лет назад, если сейчас ему, наверное, около сорока. Может быть, он просто заснул где-то в поздней юности, точнее просто забылся? Он любил забываться, хотя бы просто на время.

Мальчик встал на пути бега. Отсутствующе поцеловав его, Милый продолжал бег. Подпрыгивал от радости: тоска уже овладевала им насквозь.

«Теперь хорошо лечь на траву с пивом и попробовать понять корни моей тоски», — подумал он вдруг вполне разумно.

Но где взять пиво?

Вдруг взгляд Степана упал на пень. На пне стояла нетронутая бутылка пива, и вокруг нее по пню бегала мышь. Слегка удивившись, Степан подошел и взял пиво. Мышь не исчезла, а продолжала бегать по кругу на пне, словно завороженная. Степан ушел с пивом вдаль, лениво открыв бутылку и отхлебывая из нее… Вдруг он опустил голову, и ему показалось, что кто-то, окаменев, глянул на него из глубин падшего мира… Пиво оказалось вкусным.

«А вот и травка», — мелькнуло в его уме.

Кувырнувшись, но не повредив бутылку, он нашел себя на земле глядящим в небо. Бутылка была во рту.

Тоска поднимала его все выше и выше — только в какие дали?

«Не дай Бог сейчас думать, не думая, — решил Степан. — Тогда и разгадаешь некоторые корни тоски. А зачем ее разгадывать? Хорошо бы знать лишь, куда она меня приведет».

Но как познавать во мраке, которым ты сам стал? «Но тоска — это не мрак, это путь», — кто-то тихо шепнул в сознании Степана. Шепнул нежно, но твердо.

Степан потерял способность мыслить. На время, конечно. Сейчас бы попрыгать, барахтаясь в тоске, как в океане. От тоски сердце переставало быть сердцем и весь он переставал быть человеком или даже существом, а становился неким сгустком непонятного начала.

В ответ на такое Степан обычно начинал хохотать, и его хохот был одинок и бесцелен. Но зато порождалось веселье. Так стало и на этот раз.

Его смех разбудил спящих под землей тварей. Лучше бы он так не смеялся. Разбежались даже мальчишки, игравшие рядом в волейбол.

«Чего же мне не хватает, по чему я тоскую? — снова возникли у Степана мысли. — Нет, мне всего хватает. Ксюша во мне, и Безымянная тоже. Мне не хватает тоски. Вот в чем ключ».

И на этом Милый потерял сознание — но не совсем, а в обычном смысле. При этом существовать физически мог. Другой, потеряв сознание (как кошелек некий), — лежит, а этот встал и пошел. Далеко, далеко, туда, где за мерцающим горизонтом светилась страна великой вечной тоски. И веселье все больше и больше охватывало Степана. «Вот оно, счастье, раз я иду к вечной тоске», — подумал он. И шел, и шел, и шел. Страна абсолютной тоски манила его…

Очнулся Степан на диване. Диван был поношенный и кем-то выброшенный в переулочек.

Степан с надеждой осмотрелся вокруг. «Да вот он, как я не понял», — воскликнул он про себя. Взгляд его впился в фигуру человека, пляшущего около ямы.

— Конечно, это он. Как долго я его ждал, — почти вслух произнес Степан.

И человек откликнулся. Раздвинув руки для объятия, он пошел навстречу Степану. Они обнялись и поцеловались.

— Ты кто? — спросил Степан, забыв.

— А ты?

— Все понял, — осенило Степана.

— И я все понял, — ответил человек.

И, обнявшись, они пошли в лес, ибо в Москве, несмотря на то что она город, можно найти лес.

Присели на два пенька. Но потом человек отскочил к дереву.

— Этот мир, по сути, — черная дыра. Никто этого не замечает, хотя помирают все и сквозь смерть можно видеть. Но у нас, в Рассее, к черной дыре идут лихие люди. Пусть их не так уж много, но они знают, что делают. Они пляшут у самого обрыва в черную пропасть. И я вот такой плясун. Но есть которые и прыгают или перепрыгивают — понять нельзя. А как тебя зовут-то?

— Меня Степаном.

— А меня Данилой. Так и зови. Степан загорелся радостью жизни.

— Надо же, — сказал. — Я тебя жду давно. Мы, по-моему, в детском саде в тридцатых годах вместе учились, а потом разошлись. Не помнишь?

— Да выбрось ты все это из головы. Тридцатые годы, девяностые — для нас разницы нет. Мы, скорее, где-то еще виделись, но где — определить человечьим словом нельзя. Подумай о настоящем. Что будем делать?

Степан захохотал. Данила даже вздрогнул.

— Как ты хохочешь, однако, неприятно… Но и я пляшу порой также неприятно… около черной дыры. Неприятно для самого себя. Эх!

— Давай-ка будем вместе — ты плясать, а я хохотать в одно и то же время… и где надо.

Наконец Данила и сам рассмеялся.

— Мудрый ты человек, Степан, потому что ничего человеческого в тебе как будто не осталось, кроме любви. Но то качество не только человека. Я вот, когда пляшу у края, совсем забываю, кто я есть. Не токмо что, мол, я есть человек, но вообще… И что плохого? Живу себе.

Степан важно ответил:

— Нам надо научиться быть вместе, не по времени, а по душе. Язык друг друга мы и так понимаем, но дальше будет трудней. Угу?

— Угу, — ответил Данила. И продолжил: — Для начала лучше не углубляться. Пора отдохнуть. У меня тут рядом яма есть — там бутыль, а закусь в карманах. Поговорим о легком.

И они расселись под родными деревьями, около Даниловой ямы. Кусты и травы по-родственному ласкали их своими взорами. «Все вокруг живое и родное, — вздохнул Степан. — А вот Стасика мы потеряли».

И он поведал Даниле об исчезновении Станислава.

Данила выпучил глаза.

— Да он, поди, теперь среди нас.

— Среди кого «нас»?

— Среди моих… Потом узнаешь… Расскажи-ка еще поподробней.

Степан рассказывал и рассказывал.

— Ты мне суть Стасика выложи, — увещевал его Данила. — Ты ведь его хорошо знал.

Степан, как мог, выразил:

— Человек он был малодоступный. То, что непонятно, не скрывал, а то, что понятно, прятал. И очень самолюбив был, до кошмара самолюбив. Как-то мне сказал: «Я, Степан, жить не могу, потому что самолюбие не позволяет».

Данила сморщился. Тут же выпил.

— Ты вот мне детальки, детальки… Про исчезновение и другие, — проговорил он.

И Степан уточнял.

В конце концов Данила покачал головой и заметил: