Мир и хохот - Мамлеев Юрий Витальевич - Страница 18

Алла вдруг спросила опять:

— Вы можете все-таки ответить, что с ним произошло в целом?

Гость сухо ответил:

— Мы — вы ведь обращаетесь именно к нам — этого не знаем. Мы совершаем чудо в той сфере, которую познали. Но мы не Боги, чтобы познать все. Тем более его случай, совершенно запредельный.

И опять они пошли молча. Обычные улицы. Вышли на бульвар.

— А что за люди несколько иного плана, как вы изволили выразиться, но причастные к вашей организации? — с легкой усмешкой спросила Алла. — Спецслужбы? Небожители? Замаскированные оккультисты?

Гость ничего не ответил и упорно молчал. Как будто ночь опустилась на них — ночь не страха, а тревоги.

Наконец гость, словно ведомый древними жрецами, сам повел Аллу на второй этаж ресторанчика — полузаброшенного, до полоумия неуютного.

— Передохнем здесь, — сказал гость, усаживаясь с Аллой у окна. Что-то заказал.

Алла с неохотой решила подчиниться высшей силе. «Ведь есть Промысел Божий», — подумала она.

Подали салат. Гость поглядывал на часы. И вдруг отрывисто сказал:

— Посмотрите в окно. Направо. Около дерева. Алла взглянула — и всю ее сожгла мысль: «Это конец». Она увидела Стасика, живого Стасика. Да, это был он. Никаких сомнений. Стоял около дерева и чего-то ожидал.

Алла оцепенела, словно в нее вошел камень. Потом хотела крикнуть, но вдруг в уме возникло мертвое, потухшее лицо Станислава — каким оно было там, среди ушедших. Мертвое лицо сдвинулось, стало как маска, наброшенная на ее собственное сознание. И сквозь эту маску она видела теперь живое лицо Станислава: он улыбался, но в никуда. Краем зрения она зафиксировала, что гость быстро сфотографировал ее мужа.

Еще мгновение — и Станислав исчез в подъехавшей машине. Это уже было обыденно, как сама жизнь.

Алла перевела глаза на гостя и молчала.

— Это он, — прошептала она наконец.

Гость протянул ей фотографию, вышедшую из весьма современного, по высшему классу, фотоаппарата. На фотографии был четко виден Стасик, словно он ожил.

— Возьмите на память, — сказал гость. — И больше ни о чем не спрашивайте. Ведь, кажется, все ясно?

Алла встала, покачиваясь.

— Дойдете домой?

— Да.

— Ну и ладушки. А я останусь оплатить заказ. И никаких телефонов, никаких ненужных контактов. Идите.

Алла, ничего не ответив, повернулась и ушла.

Но к дому подходила вся в слезах. Внезапно, поднимаясь по лестнице, она вспомнила слова Лены о внутренней клети, о несокрушимом высшем Я внутри. Затем последовала мгновенная медитация, вхождение туда на мгновение. Но этого было достаточно, чтоб сердце перестало неровно биться. Подходя к своей двери, она опять была вне высшего состояния, но его молниеносное присутствие сказалось. Она устояла.

Открыла дверь, вошла. И снова бездна стала втягивать в себя. Но память о высшем удерживала — удерживала на краю бездны.

Все-таки Алла позвонила Ксюше: приезжай срочно. Отошла от телефона. И внезапно обнаружила себя перед тем самым зеркалом, где возникли видения. Она не вздрогнула, но вместо этого стала танцевать — перед зеркалом, в котором когда-то, совсем недавно, виделись отражения скрытых от мира чудовищ. Аллин танец был полубезумным — но только он и отражался в зеркале. Алла танцевала и посматривала в зеркало: «Где же мой Стасик? Где он? Почему, любимый, ты не танцуешь со мной? Ответь, появись! Появись, ты ведь и мертвый и живой одновременно!»

Но никто, кроме нее самой, не отражался в зеркале.

«Ты хочешь опять сказать мне „До свиданья, друг мой, до свиданья“? Но после этого следует смерть. А ты как-то перешагнул через это? Или мне все это снится, какой поучительный сон тем не менее… Ты меня предупреждаешь, что счастья в любви нет?»

Когда Ксюша, приехав на подвернувшейся машине, вошла (у нее был ключ от квартиры), она остолбенела, увидев танцующую саму с собой Аллу. Она подумала на мгновенье, что сестра сошла с ума, а значит, скоро и ее черед.

Но Алле было не до сумасшествия. Точно, ясно и даже холодно она рассказала Ксюше все. В том числе и о том, что это только эпизод в неописуемом ином кошмаре, который ее гость так и не раскрыл.

Ксюша не отрывала глаз от Аллы. И когда она кончила, их охватил пришедший из глубины и тьмы абсолютный ужас.

Глава 15

Степанушка лежал под деревом. Ветви этого дерева казались ему сошедшими с ума. Впрочем, он не представлял, какой ум может быть у деревьев и как с него можно сойти.

Он стал раздумывать об этом. Ему вдруг почудилось, что ума там нет, но душа, по-своему беспокойная, есть.

Думал он и о том, что хотя у него самого ум есть, но он ему только мешает.

Смутно поразмышлял он и о том, что смерти уже не существует.

И тогда в душе его возникла любовь к муравьям. Они ползли по его телу, но он не чувствовал их телесно.

«Хорошо бы увидеть себя, какой я есть», — лениво решил Степанушка, хотя в общем его устраивало в себе все — и сны, и видения, но особенно собственное сознание, которое он чувствовал почти физически, как свое тело.

«Не надо думать о том, кто я, надо просто им быть», — рассуждал он, нелепо разглядывая облачка в небе.

И благодушно пошел вперед к автобусной остановке. Ведь предстояло свидание с Данилой Юрьевичем (теперь он знал его по отчеству).

В автобусе ему пришло в голову заглянуть в глазки пассажиров, родных, в сущности. Но все упорно отшатывались от его взгляда, хотя в нем было одно благоразумие. Только одна зубастая девочка лет тринадцати показала ему язык, сказав, что он все равно ничего не узнает. Не такая, мол, она, чтобы ее знать.

Но Степан и не хотел никого знать, он просто хотел их всех полюбить, но особой, тяжкой любовью. Увидев, что они не могут любить тяжко, Степан хохотнул, и ему стало жалко всех.

«Как бы этот автобус не провалился куда-нибудь, — прошептал он в себе.

— Все тут сладкие какие-то, особенно жены, хочу, чтобы все они жили».

Автобус и правда кривило.

На верной остановке Степан сошел. Огляделся. Да, вон он, Данила, машет ему рукой.

Степан с радостью бросился к нему.

Данила на этот раз выглядел далеко не мрачным, но еще более загадочным, чем когда сидели у Парфена.

— Хочешь курицу? — спросил Данила.

— Какую?

— Да вон у ларька дают. Недорого. Там и стулья есть. Подумаем.

— Это хорошо. Когда я ем, я люблю думать — для контрасту, для противоречия…

— Ха-ха! — засмеялся Данила и похлопал Степана по плечу.

Когда наконец сели, Степан всмотрелся в Данилу. И увидел сквозь черные черты необыкновенный свет. Не разума свет, а другой, совсем забытый людьми.

— Ох, — сказал Степан, — а книжка-то у тебя какая, про что?

Данила книжку какую-то положил на столик.

— Совсем древняя, Степан, манускрипт это. Прочесть его мало кто может.

— Ну-ну.

Степан оглядел пространство. Оно показалось ему нечуждым. Не было в нем суеты. Около ларька всего три человека, погруженные в себя. Внутри ларька никого не было видно.

— И не надо, чтобы их видели, — проговорил Степан вслух.

Данила согласился.

— Тот, кто увидел мать свою, — тот уже земной. Тот же, кто не видит мать свою, — тот от другого мира, — прошептал Данила, глядя вдаль.

— Ты и душу знаешь, и книги, — ответил Степан. — А как твой Парфен-то поживает?

— Совсем, до конца почти, опознал нелепость мира сего — и притих. Совсем, представь, Степанушка, затих, как мышка. Может, испугался немного. Но это у него пройдет. С ним бывало такое.

Степан вздохнул.

— А етих, ясновидящих, сейчас развелось, отбою нет, — возразил он самому себе. — Были отмеченные даром — ладно, а то многие — с полуталантом, с половинкой…

— Это несерьезно. Что они видят? То, что все равно погибнет…

Степан кивнул головой и спросил, поевши:

— Но ты поведешь меня к кому-нибудь сегодня?

— Отчего не повести? С трудом, но я договорился с одним, — ответил Данила Юрьевич.