Дюжина аббатов - Манчинелли Лаура - Страница 13

Потом она неожиданно плеснула содержимое плошки на пепел, и оттуда с дымом и треском взметнулись языки пламени и тысячи искр.

– Вы сами видели, что они есть! – обернулась она к присутствующим. – И все демоны первого ранга. – Присутствующие смотрели молча. – Теперь их нужно изгнать. Раздуйте огонь посильнее, положите еловых поленьев и оставьте меня одну. Я сама позову вас, когда настанет время, и вы их увидите собственными глазами.

Герцог и Венафро сделали то, что приказала Священница, затем все вышли.

Она долго оставалась в кухне одна, а когда призвала обратно господ, сцена была еще мрачнее. Все огни были погашены, и кухня освещалась только светом камина. Везде были расставлены кресты, сделанные из оливковых веточек; в нескольких шагах от порога была проведена линия, которую Священница запретила присутствующим переступать при каких бы то ни было обстоятельствах; сама она, полностью укутанная в мантию с перьями, стояла посреди круга, нарисованного углем на полу, левой рукой она махала кадилом с ладаном, правой рукой держала кропило, а на земле стояла плошка. На поверхности жидкости плавали четыре оливковых листочка в виде креста. Большой кухонный стол был заставлен сосудами различной формы. Посреди сосудов величественно сидел кот Священницы. Все остановились на пороге, молча глядя на Священницу. В камине бушевал огонь.

Стоя в своем круге, Священница замерла в долгой молитве. Потом погрузила в плошку кропило, достала его, выпрямилась и закричала звучным голосом:

– Габаал, Саваал, Миттернаал, обитатели царства теней, приказываю вам удалиться! – С этими словами она брызнула на огонь из кропила.

Огонь затрещал и поднялся до самого верха в облаке искр.

Потом Священница снова встала на колени, погрузившись на какое-то время в транс, обмакнула кропило, поднялась, брызнула на огонь и закричала:

– Веддаал, Стендаал, Бабельдаал, обитатели царства теней, приказываю вам удалиться!

Снова последовал треск, снова кверху взметнулось пламя и поднялись искры. Затем Священница поднялась, оставив натюлу кадило, обеими руками подняла плошку, еще полную жидкости, над головой и произнесла ужасным голосом:

– И ты тоже, кто бы ты ни был, повелитель теней, со всеми своими отродьями, властью, данной мне магическим кругом, приказываю тебе навсегда оставить этот камин и этот дом! – С этими словами она выплеснула содержимое плошки в очаг.

Огонь с гудением высоко поднялся, искры летели во все стороны, и едкий дым заполнил всю кухню. В этот момент у всех по спине пробежал холодок, и все зачарованно смотрели на кухню, заполненную дымом, неподвижную Священницу с воздетыми руками посреди кухни и на высокий огонь, бушующий в камине мириадами искр. Когда дым рассеялся и пламя смиренно поутихло, Священница обернулась к дверям и сказала:

– Я закончила! Они бежали все до единого.

Она положила обратно в корзину флаконы, оливковые кресты и кадило и направилась к дверям; за ней шел ее огромный кот, зритель, а возможно, и молчаливый участник этого таинственного действа.

Бьянка решила лично проводить Священницу в ее комнату, которую ей приготовили в покоях самой маркизы, и задержалась, чтобы поговорить с нею, поставив светильник на столик, рядом с которым уселись обе женщины. Но маркиза не заметила, что, пока она шла за Священницей, за ней увязался ее крошечный черный котик, маленький от природы, но еще и потому, главным образом, что в первые дни своей жизни страдал от голода. Маркиза нашла его на опушке леса во время одной из конных прогулок в конце октября; котенок сидел под деревом, зарывшись в сухие листья, пытаясь, видимо, согреться. Он заблудился, убегая от какой-то опасности. Бьянка принесла его домой и назвала Миро. Те три месяца, что он прожил в замке, он ел очень много, но вырос мало, по крайней мере в весе не набрал. Зато научился разбираться в иерархии обитателей замка; например, он совершенно не выносил, если его игнорировали, когда дома были гости. В данном случае гостем был кот, к тому же очень толстый, лежащий сейчас, лениво растянувшись, перед камином.

Миро несколько раз обошел вокруг него, оценивая его вес, пол, возраст и даже ум. Уверившись в том, что он был одного с ним пола и, следовательно, интерес определенного рода следовало сразу исключить; уверившись в том, что он был его старше и, следовательно, мудрее; уверившись в том, что он был толще, а значит, важнее, Миро оставалось только проверить хитрость гостя. И именно по этому пункту Миро решился бросить вызов противнику. Он предпринял несколько попыток, притворяясь совершенно равнодушным: пружинистой походкой он прошел вдоль стены, вернулся обратно и, скользя по полу, оказался у его лап. Он повторил упражнение, двигаясь в противоположную сторону, и остановился буквально в нескольких сантиметрах от усов противника. Кот был вынужден открыть глаза, уже смеженные сном. Миро решил, что, наверное, пришел момент уничтожить толстяка, испытав его ловкость. Он вспрыгнул на стол, притворился, что падает вниз, и, зацепившись за край стола одной передней лапой, изогнулся, а затем рывком вспрыгнул на стол. Затем он повторил фокус: прыгнул на землю и начал скакать, снова вспрыгнул на стол, бросился к светильнику, замер в нескольких, сантиметрах от него, потом бросился вниз и снова принялся болтаться на одной лапе. Толстяк между тем, лежащий по-прежнему неподвижно перед огнем, вместо того чтобы принять вызов, посмотрел недолго на все это без всякого интереса и снова заснул. То, что произошла потом, можно объяснить только своеобразной логикой неуемного кота. Миро поболтался еще немного в воздухе, ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы победить нерешительность, в которую его повергло поведение противника, потом, хорошенько примерившись, он прыгнул и, выпустив когти, приземлился прямо посреди спины противника, который с шипением туг же вскочил, сбросил Миро на землю и прижал его лапой. Вновь обретя спокойствие, он принялся размышлять, как наказать надоеду, когда маркиза, бросившаяся Миро на помощь, вытащила его из когтей и отнесла на безопасное расстояние.

– Прошу простить меня, синьора, – сказала она Священнице, – малыша часто обижали в детстве, и он очень ревнив.

Миро, как никогда раздосадованный, пытался восстановить попранное чувство собственного достоинства, устраиваясь поудобнее в чеканном серебряном кубке, куда маркиза имела обыкновение ставить ветки жасмина, чтобы в комнате был приятный аромат, а женщины снова вернулись к прерванной беседе.

– Мадонна, я никогда не попросила бы вас об этом одолжении, если бы удаленность «Fin du monde» от всего остального мира не делала невозможным для ученого подобного толка любую деятельность и любой контакт с миром. Отдаете ли вы себе отчет в том, что означает оставить во цвете лет университет в Салерно по подозрению в ереси? И оказаться в этих горах?

– Я понимаю, не сомневайтесь, – ответила маркиза, – и я повторяю вам, мне это совсем нетрудно. Замок большой, и для нас нет вовсе никакого беспокойства в том, чтобы принять этого молодого ученого; более того, нам будет приятно с ним познакомиться и иметь возможность с ним пообщаться. Что же касается подозрений в ереси, не беспокойтесь: у наших аббатов совершенно другие заботы…

– Итак, мы договорились, маркиза. Когда завтра монсиньор Венафро отвезет меня домой, он привезет сюда мессера ГЪффредо да Салерно.

– И мы примем его наилучшим образом, не сомневайтесь, – ответила маркиза.

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ

День спустя, в первые послеполуденные часы, Венафро въезжал во двор, вернувшись из обители Священницы «Fin du monde», верхом на Рабано, к сбруе которого были прицеплены все те же сани. Когда маркизу позвали слуги, она сама вышла встречать его во двор. В санях сидел человек средних лет с красивым лицом, наполовину скрытым густой бородой. Прямые каштановые волосы падали на лоб, голову покрывал тяжелый капюшон плаща, который он снял перед маркизой, молча поцеловав ей руку. Слуги между тем вынимали из саней тяжеленную корзину, битком набитую книгами. Это были книги, по которым Гоффредо да Салерно проводил свои изыскания. Но за первой корзиной последовала вторая, еще больше и еще тяжелее первой.