Сказки - Гауф Вильгельм - Страница 82

— К чему это ты расточаешь мое добро нищим и бродягам? Разве ты принесла что-нибудь в дом, что могла бы раздаривать? При бедности твоего отца нельзя было сварить и супа, а теперь ты, как княжна, разбрасываешь деньги. Если я еще раз поймаю тебя, то тебе придется попробовать моего кулака!

Прекрасная Лизбет плакала в своей комнате от сурового нрава мужа, и ей не раз хотелось домой, чтобы жить в бедной отцовской хижине, чем быть хозяйкой у богатого, но скупого и жестокого Петера. Она, конечно, не стала бы удивляться, если бы знала, что у него сердце из камня и что оно не может никого любить. Когда она теперь сидела у двери, то всякий раз как мимо проходил какой-нибудь нищий и, снимая шляпу, начинал просить, она закрывала глаза, чтобы не видеть нужды, и крепче сжимала руку, боясь, как бы она невольно не опустилась в карман за крейцером. Дошло до того, что прекрасную Лизбет ославили во всем Шварцвальде, говоря, что она еще скупее Петера Мунка.

Однажды она сидела с прялкой около дома и напевала песенку. На этот раз она была веселее, потому что погода стояла прекрасная, а Петер уехал в поле. В это время по дороге шел старичок с большим и тяжелым мешком, и она еще издали слышала, как он кряхтел. Лизбет с участием смотрела на него, думая, что не следовало бы так тяжело обременять старого, слабого человека.

А между тем старик, кряхтя и шатаясь, подходил ближе и, поравнявшись с Лизбет, чуть было не свалился под тяжестью мешка.

— Ах, сжальтесь, барыня, дайте мне один глоток воды! — сказал он. — Я не могу идти дальше, я умираю от изнеможения!

— Вам не следовало бы в ваши годы носить такие тяжести, — сказала Лизбет.

— Да, если бы мне не приходилось зарабатывать себе пропитание, — отвечал он. — Ведь такой богатой женщине, как вы, даже неизвестно, как тяжела бедность и как приятен в такую жару глоток свежей воды.

Услыхав это, Лизбет побежала в дом, достала с полки кружку и налила в нее воды. Нр, вернувшись назад, она, не дойдя до старика несколько шагов, увидала, каким несчастным и изнеможенным он сидит на мешке, и почувствовала к нему глубокое сострадание. Вспомнив, что мужа нет дома, она поставила кружку с водой в сторону, взяла рюмку и наполнила ее вином, а потом отрезала большой ломоть ржаного хлеба и вынесла все это старику.

— Вот вам! Глоток вина принесет вам больше пользы, чем вода, так как вы очень стары, — сказала она. — Только пейте не торопясь и кушайте хлеб.

Старик с изумлением взглянул на нее, и в его глазах заблистали крупные слезы. Он выпил и сказал:

— Я уже состарился, но видел не много людей, которые были бы так сострадательны и умели бы так сердечно творить свои благодеяния, как вы, госпожа Лизбет. Но за это вам воздастся и на земле. Такое сердце не может остаться без награды!

— И эту награду она получит сейчас же! — раздался чей-то ужасный голос.

Когда они оглянулись, то увидели, что это был Петер Мунк с красным как кровь лицом.

— Ты даже разливаешь мое лучшее вино для нищих и подносишь мою рюмку к губам бродяги? Так-то! Так вот тебе в награду!

Лизбет упала к его ногам, умоляя простить ее, но каменное сердце не знает сострадания. Петер перевернул плеть, которая была у него в руке, и рукояткой из черного дерева так сильно ударил Лизбет в прекрасный лоб, что она упала бездыханной на руки старика.

При виде этого у Петера явилось как бы раскаяние в своем поступке. Он нагнулся, чтобы взглянуть, жива ли она еще, но в это время старичок проговорил хорошо знакомым голосом:

— Не трудись, угольщик Петер! Это был самый прекрасный и дивный цветок в Шварцвальде, но ты растоптал его, и он никогда уж больше не будет цвести!

Вся кровь отхлынула от лица Петера, и он сказал:

— Так это вы, господин хозяин сокровищ? Ну, что случилось, того не вернешь! Видно, так и должно было быть. Надеюсь все-таки, что вы не донесете на меня в суд, как на убийцу?

— Несчастный! — отвечал Стеклянный Человечек. — Какая мне польза в том, что я предам твою смертную оболочку на виселицу? Не земного суда тебе следует страшиться, но другого и более строгого, потому что ты продал свою душу дьяволу!

— Если я и продал свое сердце, — закричал Петер, — то в этом виноват только ты и твои обманчивые сокровища! Ты, злой дух, довел меня до погибели, ты заставил меня искать помощи у другого, на тебе и лежит вся ответственность!

Но едва только он произнес это, как Стеклянный Человечек стал расти и увеличиваться и сделался громадным в вышину и ширину. Его глаза сделались с суповую тарелку, а рот стал похож на раскаленную печь для хлебов, и из него вылетало пламя. Петер бросился на колени. Ему не помогло и его каменное сердце, потому что он дрожал как осиновый лист. Как коршун когтями, лесной дух схватил его за шиворот, завертел, словно вихрь сухие листья, и бросил на землю, так что у Петера все ребра затрещали.

— Ты — червь земной! — воскликнул дух голосом, прокатившимся как гром. — Я мог бы раздавить тебя, если бы захотел, потому что ты посягнул на властелина леса. Но ради этой мертвой женщины, которая напоила и накормила меня, я даю тебе восемь дней сроку. Если ты не вернешься к доброй жизни, я приду и размозжу твои кости, и ты в грехах оставишь этот мир!

Уже наступил вечер, когда несколько человек, проходя мимо, увидели, что богач Петер Мунк лежит на земле. Они стали поворачивать его во все стороны, стараясь узнать, дышит ли еще он, но долгое время их попытки были тщетны. Наконец один пошел в дом, принес воды и спрыснул его. Тогда Петер испустил глубокий вздох, открыл глаза и долго смотрел вокруг себя, а потом спросил о Лизбет, но ее никто не видал. Поблагодарив за помощь, он поплелся домой и стал везде осматривать, но Лизбет не было ни в погребе, ни на чердаке, и то, что Петер считал страшным сновидением, оказалось горькой действительностью. Теперь, когда он был совершенно один, ему стали приходить в голову странные мысли. Он ничего не боялся, потому что его сердце было холодно. Но когда он думал о смерти своей жены, у него являлась мысль о собственной кончине и о том, сколько грехов унесет он с собой, сколько тысяч проклятий и горьких слез бедняков, которые не могли смягчить его сердца, сколько горестей несчастных людей, на которых он натравлял своих псов, вместе с безмолвным отчаянием своей матери и кровью прекрасной и доброй Лизбет. А какой отчет он может дать старику, ее отцу, когда тот придет и спросит: «Где моя дочь, твоя жена?» Как он сможет ответить на вопрос Того, кому принадлежат все леса и моря, все горы и жизнь человеческая?

Он мучился даже ночью во сне. Каждую минуту он просыпался от какого-то нежного голоса, который взывал к нему: «Петер, достань себе сердце потеплее!» Но проснувшись, он опять быстро закрывал глаза, потому что по голосу это была Лизбет, взывавшая к нему с этим предостережением.

На другой день, чтобы разогнать свои мысли, он отправился в харчевню и застал там Толстого Эзехиеля. Петер подсел к нему, и они стали разговаривать о том, о другом, о погоде, о войне, о податях, наконец о смерти и о том, как некоторые внезапно умирали. Петер спросил Эзехиеля, что он думает о смерти и что будет с человеком после смерти. Эзехиель отвечал, что тело похоронят, а душа попадет или на небо, или в ад.

— Так и сердце похоронят? — спросил с напряженным вниманием Петер.

— Конечно, и его похоронят.

— Ну а у кого нет сердца? — продолжал Петер. При этих словах Эзехиель посмотрел на него страшным взглядом.

— Что ты хочешь сказать этим? Ты, кажется, смеешься надо мной. Или ты думаешь, что у меня нет сердца?

— О, сердце есть, но твердое как камень, — возразил Петер.

Эзехиель удивленно взглянул на него, потом осмотрелся, не слушает ли их кто-нибудь, и тогда негромко сказал:

— Откуда ты это знаешь? Или и твое сердце уже не бьется?

— Да, оно уже не бьется, по крайней мере в моей груди! — отвечал Петер Мунк. — Но скажи мне, так как теперь ты знаешь, о чем я думаю, что будет с нашими сердцами?