Северное сияние - Марич Мария - Страница 67

— Ты был в конной артиллерии? — спросил Оболенский Пущина.

— Да, но Сухозанет не пустил в казармы.

— Однако нас, видимо, считают серьезным противником, — сказал, подходя, Бестужев. — Смотрите, какие силы стягивают.

— А вон и наших прибывает, — радостно указал Оболенский на роты приближающихся лейб-гренадер.

Снова загремело ликующее, многократное «ур-ра!»

Гренадеры стали строиться налево от московцев, не обращая внимания на уговоры полкового командира Стюрлера, прискакавшего им вслед. /

Каховский подошел к нему:

— Прошу вас немедленно удалиться!

— Прочь пошел! — топнул на него ногой Стюрлер.

Каховский выстрелил. Два гренадера отнесли в сторону смертельно раненного Стюрлера.

— Мы с батальонным командиром Пановым уж и надежду стали терять, — рассказывал Сутгоф, блестя синими, от шведа-отца унаследованными глазами. — И вдруг… Саша Одоевский вызывает меня и говорит, что люди готовы. Мы к ним: «Ребята, за нами, впе-е-ред!» И все семь рот хлынули

…Снова появился Каховский. Подошел и слушал молча. Боком, цепляясь одной ногой за другую, приблизился Кюхельбекер:

— Оболенский, где же наш диктатор?

— Не знаю, почему Трубецкого нет, — развел тот руками.

— Но послушайте, ведь нельзя же без начальника!

— Конечно, конечно, — поспешно согласился Оболенский. — Никоим образом невозможно…

Подошли другие.

— Так как же быть?

— А будьте вы, Бестужев, начальником.-

Николай Бестужев решительно отказался:

— На море — с удовольствием, а на сухом пути я, лейтенант, понятия в командовании не имею.

— Тогда вам, Оболенский, — Кюхельбекер взял его за руку и подвел к солдатам. — Вот вам, братцы, новый начальник.

Оболенский застенчиво улыбнулся, постоял минуту перед каре и вернулся к Бестужеву.

— Так как же быть? — снова повис тревожный вопрос.

— Подождем, — попробовал успокоить Оболенский.

— Чего ждать?

— Где Рылеев?

— Где Трубецкой?

— Трубецкой пропал куда-то, Рылеев мечется по полкам, уговаривает, людей, — сказал Пущин.

— Нашел время. Теперь уже только один язык возможен — язык оружия.

— Но ведь Трубецкой сказал — без него огня не начинать.

— Трубецкой, Трубецкой! — сердито передразнил кто-то. — А сам он где?

Каховский полными муки глазами смотрел на своих товарищей, переходящих с одного места на другое. Их растерянный вид и суматошные движения заставляли его страдать.

Он видел, что и солдаты с удивлением смотрят на своих новых начальников, которые то и дело сходятся группами, шепчутся, переглядываются и вытягивают шеи, всматриваясь в даль проспектов.

Одоевский и Пущин время от времени подходили к солдатам.

«Точно в светском салоне занимают гостей разговорами», — с горечью подумал о них Каховский.

— Смотрите, Анненков наш, с кавалергардами стоит. Вот и ладно, не пойдет же он против нас. Однако кавалерия в атаку идет.

— Пущин, командуйте вы.

— Да я в штатском, а впрочем… — он быстро подошел к солдатам:

— Ребята, я бывший военный, будете слушаться моей команды?

— Рады стараться, — оживились солдаты. — Только командуйте. А то что зря стоять.

Кто-то подал Пущину саблю.

— Го-товьсь! — раздалась его звучная команда.

Лошадиные морды конной гвардии вплотную придвинулись к каре. Клубы морозного пара от дыхания коней смешались с людским дыханием.

Зазвучали ружейные выстрелы.

— Ур-ра! — громыхнуло по всей площади, перекатилось за Неву и по окрестным улицам.

Лошади, скользя и спотыкаясь, шарахнулись назад ко дворцу.

— Спасибо московцам… Поверх голов стреляли, а то бы многих положили, — говорили кавалеристы.

И снова атака, такая же нестройная, спотыкающаяся. И переговоры между нападавшими и мятежниками:

— И чего прете, дуралеи? Ведь не за себя одних стоим. За всех…

— Попрешь, коли посылают, — отвечали с коней. — А вы держитесь, ребята.

И снова затишье с обеих сторон. Подскакал, было, генерал Сухозанет.

— Ребята, государь надеется, что вы образумитесь. Он жалеет вас.

Сухозанет, — крикнул Оболенский, — давай конституцию!

Сухозанет тряхнул султаном. Чей-то кирпич попал в этот султан, и из него посыпались перья. Раздался дружный хохот и свист. И генерал галопом вернулся ко дворцу.

Еще несколько генеральских султанов — и снова свист, крики и комариное нытье пуль.

— Озябли, ребята? — подошел к каре Александр Бестужев.

— Есть маленько, ваше благородие.

Бестужев, сам не зная для чего, отдал приказание лейб-гренадерам стать на фасы, а московцам — внутрь каре.

— Эдак в господских залах кадриль танцуют, ей-богу, — сказал усатый гренадер.

— Ума не приложим, чего топчемся на одном месте! — раздавались голоса. — Ноги отекли. Руки ружей не держат, пальцы свело. Есть охота!

Из толпы кто-то передал солдатам краюху хлеба. Потом другую, третью. Солдаты ломали их и ели. К Каховскому подошел Якубович.

— Стоим? — спросил он со злорадством.

— Стоим, — отрезал Каховский.

Якубович засвистал было что-то бравурное, но, взглянув в лицо Каховского, оборвал и спросил:

— А признайтесь, Каховский, что, если бы вы все согласились с моим предложением — разбить кабаки, захватить в церквах хоругви да двинуть всенародным крестным ходом, не стояли бы мы здесь так бездейственно, не морозили бы людей. Так ведь испугались рылеевского moralite note 33: «Подвизаемся, дескать, делу великому, и средства должны быть чистейшие…» Не по этой ли причине и ты не исполняешь того, о чем просил тебя Рылеев и чего он не допустил поручить мне?!

Каховский мрачно смотрел в устремленный на него насмешливый глаз.

— Нет, не поэтому, — проговорил он резко. — А потому, что, ища случай нанести удар Николаю, я должен был бы покинуть площадь и шататься возле Зимнего дворца. А это считаю бесчестным.

— Так-с. Ну, вы постойте, — дерзко улыбнулся Якубович, — а мне что-то неохота, к тому же голова изрядно болит. — И он скрылся.

Александр Одоевский нервно потирал руки.

— И Булатова нет, и Трубецкой пропал, — повторял он шепотом. — Булатов сам рассказывал мне, что попрощался со своими детьми и готов на все. А вот… и вовсе не явился. Что же это?!

Братья Бестужевы тихо разговаривали между собой.

— Ты обижался на меня за мои шутки по поводу затеваемого дела. А ведь так и вышло: ну, разве с эдакой малостью хотя бы и преданнейших солдат можно надеяться на успех? — говорил Михаил.

— Погоди еще крест ставить, — сам до глубины души огорченный ходом дела, все-таки возразил Александр.

— Как только стемнеет, многие к нам перейдут, — утешал Пущин.

— А вот и еще помощь, — указал он на небольшую группу юношей в кадетской форме.

Четким шагом они приблизились к каре и, отдав честь, остановились.

Один из них выступил вперед и доложил по-военному:

— Мы, посланцы Морского и Первого кадетского корпусов явились испросить разрешения сражаться в ваших рядах за счастье нашего отечества, — в его еще ломающемся голосе звучала твердая решимость…

Лица у кадет были еще совсем по-детски округлы, но в глазах светилось подлинное мужество.

Пущин вдруг почувствовал, что вот-вот заплачет растроганными слезами. Он низко нахлобучил шляпу и отошел в сторону.

Бестужевы переглянулись. У обоих сердца наполнились гордостью.

Они крепко пожали юношам руки.

— Благодарите своих товарищей за благородные намерения, — с чувством проговорил Михаил Бестужев, — а себя поберегите для будущих подвигов.

Будто темная тень упала на молодые лица. Несколько минут кадеты стояли неподвижно, как бы в нерешительности.

— Молодцы кадеты! — бодро и дружелюбно произнес Николай Бестужев. — Запомните: если нас постигнет неудача — вам надлежит довершить в будущем начатое нами дело. А сейчас, налево кругом! Шагом марш! — как на ученье приказал он.

Посланцы дрогнули и, подчиняясь приказанию, замаршировали прочь.

Note33

Нравоучение (франц.).