Угроза вторжения - Маркеев Олег Георгиевич - Страница 121

— Подробнее, пожалуйста. — Журавлев достал из портсигара сигарету, прикурил, выпустил в потолок облако дыма.

Гаврилов налил себе кофе, сделал глоток и лишь после этого продолжил:

— Сначала свежие новости. По косвенным признакам, мы добились своего. К нашему «Казачку» уже приходили рассерженные дяди. Вроде бы, пока ему удалось доказать свою полную непричастность. А председателю МИКБ сегодня вынесли первое китайское предупреждение — кто-то жахнул из дробовика по его «мерседесу». Обошлось без жертв. Пока.

— Гога? — спросил Кротов, чуть подавшись вперед.

— Не все сразу, Савелий Игнатович. Дойдет и до него очередь. — Он со значением посмотрел на Журавлева. — Как говорили в застойные годы, есть мнение двигать господина Кротова на самый верх. Так, будто Гоги уже нет.

— Иными словами, переходим ко второму этапу. — В голосе Журавлева сквозило неприкрытое торжество.

— Можно сказать и так, — кивнул Гаврилов. — Для начала я усилю охрану дачи. Береженого бог бережет. Вечером привезу серьезных ребят, в обиду они вас не дадут. Во-вторых, Максиму сегодня предстоит торжественный выход в свет. Женушка нашего «Казачка» решила потрясти задницей на одном рауте. На «Казачка» сейчас пол-Москвы зуб точит. Такое прикрытие нам терять рановато. Вот Максимов и последит за ним. Соответствующий случаю костюмчик я привез. Инга сейчас его почистит-погладит, и вперед. — Он говорил быстро, словно боялся, что его остановят, переводя испытующий взгляд с угрюмо пыхающего сигаретой Журавлева на Кротова, катающего хлебный шарик по скатерти.

— Не проще усилить охрану «Казачка»? — насторожился Журавлев.

— Чтобы доказать, что шапка горит на воре? — усмехнулся Гаврилов. — Нет, Кирилл Алексеевич, лишних телодвижений я сейчас делать не хочу и не буду. Ибо жить хочется. Мое агентство официального договора на охрану фирмы «Казачка» не имеет, так какого рожна мне там маячить? А Максим числится его сотрудником. Ничего странного не будет, если он нарисуется на этом приеме.

— Для охраны одного Максима мало, — решил гнуть свое Журавлев.

— Да никто этого сосунка мочить там не будет! — Гаврилов нервно забарабанил пальцами. — Максим просто присмотрит за ним. Если и возникнет ситуация, то разборки будут где-нибудь в другом месте. Вот тогда Максим и свистнет моим орлам по рации. Все ясно? Короче, Максим уже включен в список приглашенных, и обсуждать тут нечего.

— Это мелочовка, — выдавил Журавлев. — Что конкретно решили делать дальше?

Максимов слушал их перебранку так, словно речь шла не о нем. Аргументы Гаврилова были шиты белыми нитками, это было ясно. Почему он не сказал просто: Максим мне нужен в городе. Вряд ли Журавлев стал бы возражать.

«Играем в „я знаю, что ты знаешь, что я знаю“. Как дети, ей-богу! — Максимов подлил себе кофе и откинулся на стуле. — А все потому, что ходов в этой партии осталось мало, стало быть, все легко просчитываются. Вот и не знают, как соврать половчее».

Гаврилов закурил, покрутил в пальцах золотой цилиндрик зажигалки.

— Суть проста. По моим данным, к Гоге приехали хозяева пропавшего товара. Грядет серьезная разборка. За три фуры товара боливийцы удавят кого угодно. Если сейчас Кротов заявит, что наркотики он конфисковал в счет долгов Гоги, но готов вернуть, то Гоге конец. Ашкенази поручим срочно организовать встречу с боливийцами, вы. Кротов, их быстренько охмуряете, заключаете соглашение о партнерстве — и дело в шляпе. Вы, Савелий Игнатович, возвращаете себе корону, а Гога отправляется прямиком на Ваганьковское. — Гаврилов рукой разогнал дым. — Все гениальное просто!

Кротов расплющил хлебный шарик и поднял глаза на Гаврилова.

— Разве не знаете, что в таком случае полагается заплатить неустойку? — спросил он. — Из-за временной пропажи груза боливийцы понесли определенные потери. Мне придется их покрыть, иначе разговор не получится.

— Вот и заплатите из денег за векселя, какая проблема! Не для личных же нужд мы их сперли? — натянуто хохотнул Гаврилов. Кротов кисло улыбнулся.

— Именно этого я и ждал.

— Не понял иронии, Кротов? — сыграл удивление Гаврилов. — Вы хотите добить Гогу?

— Да, хочу!

— Тогда звоните Ашкенази. — Гаврилов выложил на стол радиотелефон.

Кротов крутил перстень на пальце и молчал. В гостиной повисла гнетущая тишина.

Максимов одним глотком допил кофе, встал, громко отодвинув стул.

— Пойду собираться, — сказал он.

Смотреть, как Кротов подписывает себе приговор, не хотел. Был уверен, что Кротов сейчас возьмет трубку, ничего другого ему не оставалось. Гаврилов, возможно, и не ведал, что предложил, но Кротов должен был отлично понимать. Направить деньги из Стокгольма в счет неустойки за похищенный груз наркотиков означало сохранить цепь, по которой «капитал влияния» проникал в страну. Даже если Гога Осташвили будет отстранен, Кротов, заняв его место в криминальной империи, будет вынужден продолжать ту же линию. Потому что ничто так не вяжет, насмерть и навсегда, как первый шаг. И шаг этот Кротов сделает под недвусмысленным нажимом Гаврилова, если не найдет в себе силы выйти из игры. А за работу под нажимом, как предупреждал Администратор, полагалась смерть.

Максимов медленно поднимался по лестнице на второй этаж, трое оставшихся внизу не спускали с него глаз. Это он отлично чувствовал. Как прекрасно чувствовал и состояние всех троих.

Гаврилов затаился, скрывая гложущий изнутри страх за маской наглой самоуверенности. Отчаянно боялся, что не хватит сил доиграть роль. В этой внутренней зажатости была взрывная готовность пуститься наутек при первой же возможности.

Кротов сжался, как лис, услышавший клацанье капкана. Еще не пришла боль в перебитой ноге, еще не вспыхнула отчаянная решимость грызть лапу. Пока были только страх и беспомощность. И еще дикая усталость загнанного зверя.

Журавлев злился на себя. Слишком трудно рождались мысли и текли медленно, как склизкие пиявки в теплой воде. Голову заполнила какая-то вязкая муть. Он еще не связал свое состояние с уколами, которые делала ему Инга. А морфий уже начал подтачивать мозг. Больше всего Журавлев, чувствовал Максимов, хочет сейчас выйти на свежий воздух, от напряжения его вдруг стало клонить в сон, и это раздражало еще больше.

Можно было все переиграть, смешав розданные карты. Можно было вызвать гипертонический криз у Журавлева, неожиданную истерику у Инги, заставить Кротова разбить радиотелефон. Можно… Но Максимов запретил себе даже думать об этом. Есть предел магии, она не может изменить предопределенность событий. А все шло к тому, что Кротов возьмет трубку, и вслед за этим события рванутся в заранее подготовленное русло.

— Максим, заодно разбуди нашего Кулибина. Пусть идет сюда, разговор есть, — догнал его голос Гаврилова.

Глава сорок третья. Личное оружие

Когти Орла

Костик был талантлив. И как у всякого самородка, появившегося на свет под хмурым российским небом, у него было собственное понятие о порядке. Как обустраивают рабочее место иностранные таланты, Максимов примерно знал. То, что устроил в своей комнате Костик, служило наглядной иллюстраций народной мудрости: «Что русскому благо, то немцу — смерть». Казалось, что по комнате проскакала конница Мамая, прошел ураган, а в довершение НКВД провел обыск. Инга, не сразу догадавшись, с кем имеет дело, спустя два дня после приезда Костика на дачу убрала его комнату. Костик стонал неделю, заявляя, что Инга парализовала работу, нарушив раз и навсегда заведенный порядок. С тех пор Костика лишний раз старались не беспокоить и в комнату не входить; если он требовался Журавлеву, тот вызывал его в кабинет.

Максимов замер на пороге и тихо присвистнул. Сегодня Костик превзошел сам себя. По всему полу лежали рассыпавшиеся пачки бумаг. Диван был завален книгами, в основном компьютерными изданиями в ярких обложках. На длинном, во всю стену столе, как вершины Гималаев из туч, торчали три блока компьютеров. Тучами в данном случае служили груды всякого хлама, от комков бумаги и коробок из-под дискет до печатных плат с золотыми прожилками проводков. На светящихся синим цветом мониторах приткнулись стопки тетрадей, увенчанные огрызками яблок и чашкой с недопитым чаем. В комнате остро пахло перегоревшим припоем — паяльник, чадя раскаленным жалом, остывал на подоконнике. Из тихо жужжащего принтера один за другим выползали листы распечатки и падали в коробку, пристроенную на табуретке.