Угроза вторжения - Маркеев Олег Георгиевич - Страница 85

— Не пой, Башка! Уж откуда у Гоги деньги, ты знаешь лучше всех. Да и что ты все о нем? С Гогой все ясно. О себе подумай. Жить хочешь?

— Да, — выдохнул Ашкенази.

— Значит, будешь жить, как я скажу. — Кротов убрал пальцы. — У твоего Гоги начались неприятности. Для начала я конфисковал кое-какой товар. В качестве первого взноса. Ты мне поможешь взять остальные деньги. Но не в них дело. Я уничтожу Гогу. Он как был дешевым фраером, так и остался. Им же и помрет. Хочешь уцелеть, будь со мной. Выбираешь Гогу — раздавлю обоих. Что ты мне скажешь, Рованузо?

— Жить хочу. — Ашкенази с трудом поднял руку и вытер глаза.

— Значит, договорились. Присядь. Тебя уже откачали, хуже не будет. — Он помог Ашкенази сесть поправил беспомощно свесившиеся со стола короткие полные ноги. — Первое. Коль скоро ты воскрес… С этой минуты я буду называть тебя не Башка, не Рованузо, а Александр Исаакович. Не завидую тому, кто при мне рискнет назвать тебя иначе. Подходит?

Ашкенази смахнул повисшую на кончике носа каплю и кивнул.

— Второе. Осталось две минуты. Слушай внимательно. Я расскажу, как ты будешь жить дальше. Готов слушать?

— Да. — Ашкенази до красных полос растер лоб. — Да, Савелий Игнатович, я готов.

— Вот и отлично, Александр Исаакович. — Кротов улыбнулся и потрепал Ашкенази по обмякшему плечу. — Через пару дней в депозитарии МИКБ случится ЧП. Плохие мальчики вынесут векселя на солидную сумму. Они придут к тебе. Выкупи векселя и прогони по цепочке. Связать цепь ты должен за два дня, больше времени не дам. Но так, чтобы потом ни одна собака не нашла концов.

— Сколько денег? — Ашкенази с трудом поднял голову.

— Вот теперь вижу, что ты ожил! — Кротов подхватил его под затылок, не давая голове запрокинуться. — Пятьдесят миллионов. В долларах, естественно.

— Столько сейчас нет. Все вложили в товар.

— Твое дело связать концы. Деньги возьмешь вот здесь. — Кротов поднес к глазам Ашкенази клочок бумаги. — Телефон старый, хозяин мог тридцать раз поменяться. Но звонка от меня там ждут всегда. Скажи, что ищешь Мамонтова. Запомни — Мамонтова. Тебе скажут, где его найти. Ниже написан номер счета. Назовешь его при встрече. Не дай бог, напутаешь, замочат на месте. — Кротов еще раз встряхнул Ашкенази. — Да не закатывай глаза, я же знаю, память у тебя феноменальная. Все будет тип-топ. Если счет поменялся, тебе дадут номер другого. Но он должен быть первым в цепочке по отмыву, запомни, это важно. Последний счет подставите сами. Когда деньги пройдут по нему, все концы обрубят, но это уже не твоя забота. И не вздумай крутить с этими людьми. Они о таких, как Гога, всю жизнь ноги вытирали.

И сейчас вытрут, каким бы он крутым себя ни ставил.

— Я все понял, Савелий Игнатович.

— Само собой, за труды ручку я тебе позолочу. И последнее. За эти же два дня подготовишь всю отчетность. Я хочу принять Гогино хозяйство в надлежащем виде, ясно? Да, чуть не забыл. — Кротов вытащил из кармана еще одну бумажку. — Вот номер Компьютерной почты. Когда Гога вернется и полезет на стену от восторга — а это я гарантирую! — ты пошлешь на этот адрес номера счетов и пароли к ним в швейцарском банке. Ну-ка, партнер, скажи, а каком?

— «Лотус-банк», финансовая группа «Лотоцкий и K°», — прошептал Ашкенази. — Молодец, Исаакович. Хозяину врать грешно и небезопасно. — Кротов убрал руку, и голова Ашкенази безвольно завалилась к плечу. — Только сопли не распускай. Все уже кончилось. Ты теперь мой. Со всем дерьмом и потрохами. А своих Кротов еще ни разу не сдал. Сейчас поедешь домой и ляжешь спать. И не беспокой Мару ненужными разговорами. Как тебе жить дальше, теперь решает не она, а я — Савелий Игнатович Кротов.

— Савелий. — Ашкенази снизу вверх затравленно посмотрел на Кротова. — Не мое дело, но с Гогой вот так просто нельзя… Авторитеты объявят процесс.

— Ас чего ты взял, что мне нечего им сказать? — изогнул бровь Кротов.

Охранники, поддерживая Рованузо под локти, помогли ему спуститься с крыльца, подвели к тихо урчащему мотором «вольво». В окне второго этажа профилактория вспыхнула и погасла настольная лампа.

Глава двадцать девятая. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю

Неприкасаемые

Бригада оперов Службы надежно обложила профилакторий. Машины перекрывали три возможных пути отхода: на Москву, через аэропорты и отвилку на Лобню. Ни Самвел со своими ребятами, ни упаси господь Кротов с Максимовым не смогли бы вырваться из невидимого кольца. Подседерцев, как всякий здоровый мужчина, любил риск. Но рисковать собой, наслаждаясь пьянящим чувством опасности, одно удовольствие. Рисковать, передоверив собственную судьбу и операцию другим, даже если их жизни держишь в кулаке, — удовольствие ниже среднего. А если честно, мука адова.

«Шереметьево-1» готовился к ночи. Пассажиры сворачивались калачиком на неуютных диванах, затолкав под них распухшие чемоданы и фантастической вместимости баулы. Неприкаянно маялись между рядами киосков те, кому не досталось места, а здоровье — или воспитание не позволяли разлечься по-цыгански прямо на полу. Мужики, столпившись под козырьком подъезда, дымили сигаретами и похлебывали пивко из импортных жестянок. Какие-то подозрительные личности в спортивных штанах нервной шакальей походкой сновали между пассажирами, сбивались в кучки у входа в зал и опять растворялись в сумерках.

Подседерцев наблюдал эту муравьиную суету из припаркованного в самом углу площади «мерседеса». В который раз поймал себя на мысли, что уже необратимо оторвался от этой толпы, пропахшей потом, дешевым табаком и непроходящей усталостью. Он вспомнил горбачевские «хождения в народ», от которых вся охрана погружалась в предынфарктное состояние, а этот самый народ, глядя в телевизор на счастливого, как ребенок, генсека, плевался и матерился от души.

«Ни они нам, ни мы им не нужны. Так на Руси испокон века повелось, — вздохнул Подседерцев. — Со своими делами сами разбираются, а в царских копаться — душа не лежит. Хочешь на русском пахать — не лезь к нему в душу и не погоняй, упаси боже! Все сам сделает, и вспашет, и посеет, да еще оброк на барское подворье сам принесет. Живут в счастливом неведении, пусть так и живут. Больше чем уверен, что никто так ничего и не понял. А газетки покупают каждый день!»

Никто из этих людей, готовящихся коротать ночь в аэропорту, как никто в большой, мерзнущей в осенней хляби стране еще не знал, что война уже началась. До первых сообщений в газетах о победоносном марше по установлению «конституционного порядка» в мятежной горской республике была еще неделя-другая. Но ни остановить, ни повернуть вспять вторжение уже было невозможно. Все, кто хотел войны или не смог отказаться от участия в ней, уже сделали ставки. А подставлять горбы и грудь придется вот этим — неведающим.

Он еще раз поднес к свету газету. На всю первую полосу красовались «волкодавы» Службы, уложившие в грязный снег банковских охранников. Скандал вышел изрядный. Газеты и телеканалы второй день смаковали подробности и строили глубокомысленные версии. На судьбу банкира, на которого наехал Шеф, на будущее чекиста-демократа, бросившего на выручку оперов Московского управления, столичным журналюгам было, естественно, наплевать. Всех заботило собственное будущее. За скандальным ражем статей сквозила истеричная нотка: а вдруг действительно допрыгались, дотрепались, пришла пора закручивать гайки и отворачивать головы, и где-то на Краснопресненской пересылке уже прицепили к составу тот самый вагон Жириновского, тот, что «последний на Север».

Ближе всех подошел к истине тот писака, что родил статью «На „Мосту“ выпал первый снег». Люди Службы напряглись, готовые по первой же команде затравить слишком догадливого. Но дальше рассуждений о горбачевской «оттепели», хилых ростках демократии, погибающих под ударами бутсов спецназа, и грядущих «холодных зимах» тоталитаризма дело не пошло. То ли автору не хватило фантазии, то ли смелости.