Записки охотника Восточной Сибири - Черкасов Александр Александрович - Страница 82

Но вот легенда про бабра, которую я узнал от одного дружного мне орочона в редкий час откровенности сибирского туземца. «Однажды (еще бог знает когда) перекочевала целая семья орочонов из одной пади в другую. Семья эта состояла из старого орочона и трех его женатых сыновей. В одно прекрасное утро после продолжительного отдыха с дальней и трудной перекочевки старик орочон заметил невдалеке от их табора лежащего бабра. Старик испугался; посоветовавшись с сыновьями и поклонившись бабру, поспешно снялся с табора и перекочевал снова в другую падь, чтобы уйти от зверя. Но утром на другой день они опять увидали того же бабра, лежащего против юрты младшего сына. Перепугавшись больше вчерашнего, они снова поклонились зверю и перекочевали в третье место. Там повторилась та же история — бабр лежал опять невдалеке против юрты младшего сына. Отец, видя неминуемую беду, счел преследование бабра за негодование его к их грехам, почему, посоветовавшись с двумя старшими сыновьями, присудил оставить младшего сына на этом месте в жертву лютому зверю. Сын повиновался. Ему оставили винтовку, ножик, огниво, огнестрельные припасы и другие необходимые вещи, а сами, отец с двумя старшими сыновьями, снялись и перекочевали в новое место, сказав покинутому орочону, что если он останется жив, то к ним бы уж больше не присоединялся. Они ушли. Бабр тоже скрылся. Молодой орочон остался в жертву. Стало смеркаться. Страх, тоска по своей семье, невыразимая грусть судорожно стянули грудь несчастного орочона; с трепетом и замирающим сердцем оглядывался он кругом на густую чащу леса, на высокие сосны, на величественные кедры и вечно трясущиеся осины — все было зелено вокруг, все дышало жизнью и как бы предвещало жизнь; глядел он и на синеющую даль глухой тайги, которая, как темная могила, в свою очередь, сурово глядела на него издали и как бы дышала сыростью, пробирающим до костей холодом; глядел он и на верхушки громадных высоких гор, где еще бегал последний догорающий луч вечерней зари, который как бы прощался и с ним, сыном свободы, несчастной жертвой слепого предрассудка… Тяжко приходилось орочону, сильнее билось его свободное сердце, и кровь холодела в жилах! А в лесу становилось все темнее и темнее, и безмолвная тишина как бы слушала неровное, но сильное биение его сердца и еще больше смущала и без того уже настроенное воображение и дрогнувшую душу. Знакомый крик ворона и столь известный ему рев дикой козули, изредка нарушавшие эту могильную тишину, с громким эхом раскатившиеся по беспредельной пучине тайги, тут казались ему громовым голосом приближающегося бабра… Но есть кризисы в жизни человека, и орочон, как бы очнувшись, с презрением посмотрел в ту сторону, куда ушли его родные, взял винтовку, подошел к дереву, взобрался на его мохнатые ветви и стал дожидаться конца своей судьбы, как бы сказав: от зверя ль вольному могила!.. Настала ночь. Послышались легкие шаги бабра, который чрез несколько минут тихо и гордо подошел прямо к тому дереву, где сидел орочон. Видя его испуг, бабр лег под деревом, тихо рычал и медленно, как кошка, шевелил хвостом; потом он встал и начал как бы манить к себе орочона, который бледнее смерти сидел высоко на дереве и не внимал приветствиям зверя. Бабр рассердился, глазами разбойника окинул орочона, медленно отошел от дерева на несколько сажен, поворотился к нему головой и снова манил к себе орочона. Тот сидел и не спускался на землю. Тогда бабр рассердился сильнее прежнего, заревел, как буря, грозно замахал хвостом, присел, выпустил свои огромные когтищи и с быстротой молнии бросился к дереву; в несколько неимоверной величины прыжков достиг он его и прискокнул высоко от земли, чтобы схватить орочона. Но бог не допустил его до этого, ослабил силы зверя и наказал за кровожадный умысел: бабр, не допрыгнув до орочона, попал в развилину между сучьями и завяз. Тогда орочон, видя промысел божий, пришел в себя, спустился к бабру и наступил ему на шею, прижав к суку так крепко, что зверь едва переводил дыхание. Орочон, видя свою победу и безопасность, вскоре сжалился над лютым врагом, который покорным движением хвоста и молящими глазами просил помилования. Тогда он, тронутый до глубины сердца, освободил бабра и руками вытащил его из развилины, и зверь, обессилев, тяжело и глухо рухнул на сырую землю; долго лежал он и стонал, как человек, потом, очнувшись, стал снова звать к себе орочона, но уже гораздо ласковее прежнего. В этот раз орочон долго не думал — он живо спустился к бабру, который всячески старался выказать свою благодарность, причем облизал ему руки и ноги, поклонился в землю (уж не знаю как), отошел от него и начал таскать дрова. Орочон высек огня и разложил костер. Бабр принес ему дикую козу и позавтракал вместе с орочоном; с эти пор он стал жить с орочоном неразлучно и помогать ему, принося различных зверей или подгоняя их под его выстрелы. Так жил он с ним два года. Орочон разбогател и вздумал снова присоединиться к семейству. Отец его принял, но бабр оставил (его) и уже больше не являлся».

Странно видеть, с каким суеверием, энтузиазмом и жестами рассказывают эту легенду орочоны, но, надо заметить, не всем, а лицам доверенным и коротко знакомым. Я сохранил в этом интересном рассказе последовательно все мысли рассказчика чуть не буквально, не пропустил ни одной, и ручаюсь за верность переданного смысла легенды.

Если хватит терпения и времени, я постараюсь поближе познакомить читателя с кочующими орочонами, с их образом жизни, нравами, привычками, суеверием и прочим.

Говоря в этой статье более, нежели в других, об Амурском крае, я как охотник, радуясь удобному случаю, сделаю еще несколько замечаний, которыми я и сам воспользовался от достоверных лиц, бывших на Амуре несколько лет сряду. Тамошние волки — огромнейшей величины, так что превосходят всех доныне известных. Кроме обыкновенных зайцев, там часто попадаются совершенно черные, ничем не отличающиеся по фигуре и статям от первых, тогда как в России, Западной и Восточной Сибири они составляют большую редкость. Шкурок их я не видал и потому ничего не могу сказать о них как очевидец. Амурские медведи далеко не так свирепы, как забайкальские, так что медведица с детьми нередко убегает от охотника и оставляет медвежат на явную смерть — очевидная трусость зверя, тогда как в Забайкалье не было еще примера, чтобы медведица бросила своих детей без защиты. Когда она с детьми, страх и смерть беззащитному человеку. Только смертельная рана заставляет ее стиснуть огромные челюсти, усаженные большими острыми зубами, и опустить чудовищные лапы, вооруженные чуть не железными когтями.

Говорят также, что на Амуре водится особенный вид зверей, тоже хищных, которых амурцы называют дикими собаками{35}. Я не имею о них никакого понятия.

Разряд II. СНЕДНЫЕ ЗВЕРИ

Всех зверей, водящихся в Восточной Сибири и составляющих охоту здешнего промышленника, я разделил в своих заметках на два разряда таким образом, что в 1-й вошли все звери хищные, питающиеся за счет других и в снедь человеческую не употребляемые, кроме медведя, которого кушает и образованная Европа, а не только что сибирские инородцы, но русские сибирские простолюдины не едят. Во второй ряд и поместил животных, употребляемых человеком в пищу. Разбирая строго, нельзя не заметить, что разделение это не совсем точно — в тот и другой разряд вошли некоторые звери не соответственно своему назначению. Так, например, я поместил в первый разряд джумбуру, или еврашку, которая питается только одной зеленью и, следовательно, не принадлежит к классу хищных зверей. Если же ее поместить во 2-й разряд, то и там она не годится, потому что ее едят только одни здешние инородцы. Точно так же в разряд II вошли чикичей (дикий конь) и тарбаган (сурок), которые хотя и питаются одной зеленью, но в пищу употребляются только одними инородцами, а христианами нет. Поэтому гораздо лучше было бы сделать два же разряда, но перетасовать зверей иначе и назвать их так: 1-й разряд — звери лапчатые, например медведь, волк, а 2-й разряд — звери копытчатые, напр. лось, козуля. Но опять и такое разделение было бы тоже не совсем точно, но все же лучше сделанного мною. Я сознаю свою ошибку и оставляю ее на суд читателя, а сам придержусь пословицы: «Что написано пером, того не вырубишь топором». Пусть же будет по-старому.