Святая Эвита - Мартинес Томас Элой - Страница 4

В своем кабинете Полковник, включив на полную громкость «Магнификат» Баха, начал было писать об использовании шпионов по методу Сун Цзу, когда ему передали вызов от временного президента республики. Было одиннадцать вечера, и уже целую неделю лил не переставая дождь. Воздух был насыщен комарами, кошачьим мяуканьем и запахом гнили. Полковник не мог взять в толк, зачем он вдруг понадобился, и он быстро записал несколько данных, касающихся двух-трех деликатных дел, которые, возможно, ему поручат. Быть может, следить за действиями агитаторов-националистов, которых на этой неделе удалили из правительства? Или выяснить, кому намерены отдать власть военные в Бразилии после поспешного отречения президента Кафе Филью? Или что-либо еще более секретное, более подпольное, например, разыскать норы, в которых беглые шайки перонистов зализывают свои раны? Он ополоснул лицо, сбрил двухдневную щетину и углубился в лабиринты Дома правительства. Заседание происходило в зале с зеркальными стенами и аллегорическими бюстами Правосудия, Разума и Провидения. Письменные столы были усеяны засохшими сандвичами и усыпаны сигаретным пеплом. Временный президент республики, казалось, был возбужден настолько, что едва владел собой. Это был господин с бледным, круглым лицом, подчеркивающий фразы астматическими паузами. Губы тонкие, почти белые, затемненные тенью крупного носа. Сгорбленная фигура вице-президента, движения его челюстей напоминали муравья. Вдобавок он носил большие черные очки и не снимал их даже в темноте. Хриплым голосом он приказал Полковнику стоять. Беседа, предупредил он, будет короткой.

— Речь идет об этой женщине, — сказал он. — Мы хотим знать, она ли это.

Полковник посмотрел с недоумением.

— Некоторые люди видели тело в здании ВКТ — объяснил ему куривший сигару морской капитан. — Говорят, впечатление поразительное. Три года прошло, а оно как будто нетронутое. Мы приказали сделать рентгеновские снимки. Посмотрите, вот они. Все внутренности сохранились. Либо это тело поддельное, либо оно принадлежит другой женщине. Тут еще околачивается итальянский скульптор, которому заказывали проект памятника с саркофагом и всем прочим. Это итальянец сделал восковую копию трупа. Говорят, копия похожа так, что никто не смог бы отличить, где она, а где оригинал.

— Был приглашен анатом, чтобы забальзамировать ее, — прибавил вице-президент. — Уплатили ему сто тысяч долларов. Страна разорена, а они выбросили деньги на эту падаль.

Полковник только сообразил спросить:

— Какие будут приказания? Я готов обеспечить их исполнение.

— В любой момент на фабриках может вспыхнуть мятеж, — объяснил тучный генерал. — Нам известно, что главари недовольных хотят проникнуть в здание ВКТ и унести эту женщину. Хотят с ней проехать по городам. Уложат тело на носу баркаса с горой цветов и поплывут вниз по реке Парана подстрекать на бунт прибрежные деревни.

Полковник представил себе бесконечную процессию и гремящие на берегах барабаны. Зловещие факелы. Море цветов.

— Эта женщина, — сказал вице-президент, вставая, — мертвая опасней, чем когда была живая. Тиран это знал, потому и оставил ее здесь, чтобы из-за нее у нас все пошло прахом. В любой лачуге есть ее фото. Темный люд поклоняется ей как святой. Думают, что она может воскреснуть и неожиданно для всех превратит Аргентину в диктатуру нищих.

— Но как? Ведь это только труп, — возразил Полковник.

— Всякий раз, когда в этой стране в дело вмешивается труп, история сходит с ума. Займитесь этой женщиной, полковник.

— Я не вполне понимаю, мой генерал. Что означает — займитесь? В нормальных обстоятельствах я бы знал, что делать. Но эта женщина уже мертва.

Вице-президент одарил его ледяной улыбкой.

— Сделайте, чтобы она исчезла, — сказал он. — Прикончите ее. Превратите ее в обычную покойницу, как все прочие.

Полковник провел всю ночь без сна, придумывая всяческие планы и тут же отбрасывая их как бесполезные. Завладеть телом было нетрудно. Трудность состояла в том, чтобы определить его дальнейшую судьбу. Хотя судьба мертвых тел завершается в прошлом, судьба тела этой женщины еще не завершилась. Для него требовалась еще одна, окончательная судьба, но чтобы она свершилась, придется еще пройти бог знает сколько судеб.

Он читал и перечитывал отчеты о работах по консервации тела, которые не прекращались с момента смерти. Доклад анатома был полон энтузиазма. Он уверял, что после инъекций и закрепителей кожа Эвиты снова стала упругой и молодой, как у двадцатилетней. В сосудах циркулирует смесь формальдегида, парафина и хлористого цинка. От всего тела исходит нежный аромат миндаля и лаванды. Полковник не мог отвести глаз от фотоснимков, изображавших эфирное, будто из слоновой кости изваянное существо, настолько прекрасное, что по сравнению с ней меркли все прочие красоты мира. Собственная ее мать, донья Хуана Ибаргурен, во время одного из посещений упала в обморок — ей показалось, что ее дочь дышит. Вдовец дважды поцеловал ее в губы, чтобы рассеять чары, возможно, подобные чарам Спящей красавицы. От почти прозрачного тела исходило мягкое свечение, неподвластное сырости, бурям, губительному воздействию мороза и жары. Она так хорошо сохранилась, что даже можно было различить узор кровеносных сосудов под фарфоровой кожей и неистребимую розовую окраску вокруг сосков.

Чем дальше углублялся Полковник в чтение, тем больше пересыхало у него в горле. Лучше всего было бы сжечь ее, подумал он. Все ткани пропитаны химикатами, стоит поднести спичку, тело вспыхнет. Будет зарево, как на закате солнца. Но президент запретил ее сжигать. Всякое христианское тело, сказал ему президент, должно быть погребено на христианском кладбище. Хотя эта женщина прожила нечестивую жизнь, умерла она, исповедовавшись и испросив у Бога прощения. Тогда, подумал Полковник, можно было бы покрыть тело свежим цементом и утопить его в потаенном месте реки, как советовал вице-президент. Сомневаюсь, размышлял Полковник. Кто знает, какие скрытые свойства имеют эти химикаты. Возможно, при контакте с водой они дадут реакцию и эта женщина всплывет, еще более нетленная, чем когда-либо.

Его снедало нетерпение. Не дождавшись рассвета, он позвонил мумификатору и потребовал встречи.

— В кафе или у меня дома? — спросил врач, еще витая в туманах сна.

— Мне надо осмотреть тело, — сказал Полковник. — Я пойду туда, где вы его храните.

— Это невозможно, сеньор. Видеть его опасно. Субстанции тела еще не успокоились. Они токсичны, их нельзя вдыхать.

— Я выезжаю сейчас же, — резко перебил его Полковник. Все эти годы не исчезало опасение, что какой-нибудь фанатик завладеет Эвитой. Успех военного переворота окрылил также и тех, кто желал бы видеть ее тело сожженным или оскверненным. В ВКТ никто не смог спать спокойно. Два сержанта, пережившие изгнание перонистов из армии, дежурили по очереди на третьем этаже. Иногда мумификатор допускал туда чиновников дипломатических миссий в надежде, что они поднимут шумный протест, если военные попытаются уничтожить труп. Но ему не удавалось выжать из них обещаний в поддержку, он слышал в ответ лишь невнятное бормотанье. Посетители, приготовившиеся обозреть чудо науки, уходили с убеждением, что на самом-то деле им показали некое магическое действо. Эвита лежала в центре огромного зала, обитого черной тканью. Она покоилась на стеклянной плите, подвешенной к потолку прозрачными канатами, чтобы создавалось впечатление, будто она парит в вечном экстазе. По обе стороны входа в зал висели лиловые ленты с погребальных венков с еще не стершимися надписями: «Вернись, Эвита, любовь моя. Твой брат Хуан», «Эвита, ты будешь вечно в сердце твоего народа. Твоя безутешная мать». Глядя на это чудо, на парящее в воздухе тело, посетители падали на колени, а потом поднимались на ноги с легким головокружением.

Зрелище было настолько впечатляющим, даже подавляющим, что у большинства обычно возникало желание поскорее покинуть это место. Что там действовало, никто не понимал. У людей менялся взгляд на мир. Анатом, например, теперь жил только для нее. Каждое утро, ровно в восемь часов, он появлялся в лаборатории Всеобщей конфедерации труда в синем кашемировом костюме и шляпе с жесткими полями и широкой черной лентой. Поднявшись на третий этаж, он снимал шляпу, обнажая блестящую плешь и пряди седых волос на висках, приглаженные с помощью фиксатуара. Затем надевал халат и десять минут изучал фотоснимки и рентгенограммы, регистрировавшие малейшие ежедневные изменения трупа. В одной из его рабочих записей читаем: «15 августа 1954. Я потерял ощущение времени. Провел полдня, глядя на Сеньору и разговаривая с ней. Как будто вышел на пустой балкон, где уже ничего нет. Однако этого не может быть. Что-то там есть. Я должен отыскать способ это увидеть».