Парень с соседней могилы - Масетти Катарина - Страница 18

27

Я выросла из своей жизни

наверное пора завести новую одежку

пусть даже с чужого плеча

Свои архивные шкафы Инес приобрела по случаю, когда в 70-х расформировали стоявший в городе полк. Двадцать лет она собирала материалы и распределяла папки по шкафам.

На первых порах это были сведения о ее предках до седьмого колена. Как я понимаю, начала она с изучения собственного рода.

Но зачем ограничиваться людьми, давно сошедшими в могилу?

И она принялась собирать досье на коллег, соседей, бывших одноклассников. Друзей она не имела.

— Мне совершенно не хотелось заводить их, — сухо пояснила Инес. — Дружеские отношения требуют взаимности и сильно усложняют жизнь. Ты не чувствуешь себя свободным.

У нее были досье на кассиршу из ближайшего «Консума», на домоуправителя, на почтальона. Правда, весьма скудные.

— Сведения о них собирать очень трудно, — извиняющимся голосом сказала Инес. — Иногда я беру данные с их домашних страничек в Интернете, иногда основываюсь на собственных наблюдениях. В гости я ни к кому не хожу.

— На собственных наблюдениях? — переспросила я.

Она довольно улыбнулась:

— А ты разве не замечала?

Не замечала? Что я должна была замечать?

— Нет-нет, я ни за кем не шпионю, — продолжала Инес. — Мне совершенно не интересно вмешиваться в чужую жизнь, я не хочу никому ни вредить, ни помогать. И не собираюсь никак использовать накопленные сведения. Впрочем, для большинства людей они не представляют ни малейшего интереса. Тем не менее я договорилась с одним адвокатом, что в случае моей кончины он уничтожит весь архив, не читая. А твое досье я сейчас покажу.

Она выдвинула из шкафа металлический ящик с надписью «Коллеги» и извлекла оттуда папку. Папка оказалась весьма объемистой.

— Садись! — рявкнула Инес, словно я была непонятливой собакой. И раскрыла папку на столе.

В досье оказалось несколько черно-белых снимков: я в библиотеке, на улице, у себя на балконе (последний был явно сделан снизу, с другой стороны улицы). На библиотечных фотографиях проступало сильное зерно — очевидно, меня щелкнули тайком, издали, и отпечатки сильно увеличили.

— Я устроила в ванной фотолабораторию, — похвасталась Инес.

Еще в папке лежало доведенное до сегодняшнего дня расписание моих дежурств. Еще там были циркуляры, протоколы профсоюзных собраний и информационные письма, которые я рассылала за своей подписью. Еще там была тетрадочка с надписью «Одежда», где Инес совершенно верно указала мои любимые цвета и ткани, а также изредка записывала, в чем я была одета по разным случаям: «Рождественская вечеринка — красная юбка в складку, кардиган, блузка с удлиненным воротом» или «15 мая — синий пиджак, великоват. Умершего супруга?» Еще там были список библиотечных книг, которые я брала домой, и несколько чеков из ближайшего продуктового магазина.

— Чеки тоже твои, — сказала она. — Тебе неприятно, что я без твоего ведома делала снимки и подбирала за тобой магазинные чеки?

Я не взялась бы утверждать обратное, тем более что она, склонив головку набок, глядела на меня — непостижимая, как воробей, которого сейчас напоминала.

В папке нашелся и белый носовой платок со знакомым запахом. Инес покраснела.

— Да, и платок твой! Обычно я не присваиваю чужих вещей, но тут мне захотелось сохранить твои духи. Я угадала, что это «Этернити» Кельвина Клайна? Пришлось перенюхать весь парфюмерный отдел «Домуса».

— Но неужели эти сведения пропадают зря? Неужели ты собираешь их из любви к искусству? Может, ты пишешь роман?

Последняя мысль пришла ко мне в голову только что. Я где-то читала про писателей, для которых это привычный метод работы.

— Вот уж нет! — раздраженно отвечала Инес. — Романов и без меня хватает. Зато я иногда… примериваю на себя ваши жизни. Мы же примериваем в магазине одежду, даже если точно ее не купим, потому что нам хочется взглянуть, как мы будем выглядеть в обновке! Я могу, например, сесть и притвориться тобой: будний день, ты сидишь у себя на балконе (в старой куртке и берете с грибами) и жуешь хрустящие хлебцы, которые чуть ли не каждый день покупаешь в магазине. Я закрываю глаза, и вижу себя с прямыми светлыми волосами, и чувствую себя молодой, мне едва за тридцать. Понятно, что я готовлюсь заранее. В последний раз я, купила такие же хлебцы, «Финн крисп»… и едва не соблазнилась купить пробный пузырек «Этернити»! Я сижу на балконе и думаю о том, что мне завтра надеть: зеленую юбку или джинсы со свитером? Куда мне пойти в перерыв: обедать с подругой или все-таки на кладбище? И я начинаю думать о своем покойном муже… Я ведь часто видела, как он заходил за тобой в библиотеку!… Но я не вживаюсь по-настоящему, твои подлинные чувства меня не волнуют.

— Моя папка довольно толстая, — говорю я. — Скажем, про Лилиан у тебя гораздо меньше материалов.

— Она мне малоинтересна. Тут в основном чисто поверхностные наблюдения. Когда я влезаю в чью-нибудь шкуру, взгляд невольно задерживается и на Лилиан. Кстати, ей тоже надо покупать подарки ко дню рождения!

Ну конечно, подарки! Теперь ясно, почему Инес лучше всех знает, что кому дарить!

— Зато ты всегда привлекала мой интерес, — продолжает она. — Ты вроде меня: не столько участвуешь в событиях, сколько наблюдаешь за другими их участниками. Просто у тебя нет терпения собирать все подмеченное тобой, создавая архив. Возможно, ты к этому еще придешь.

Сама она проявляла со мной чудеса терпения, ну вылитая учительница начальных классов, говорящая: «Не волнуйся, дружок, когда-нибудь и ты станешь ку-ку!» Но действительно ли Инес ку-ку?

— А ты могла бы рассказать о моей жизни что-нибудь, чего я не знаю? — вдруг спросила я.

— Конечно. Но не расскажу. Это будет нечестно… а может быть, и опасно… Знаешь, как бывает в научной фантастике: стоит изменить сущий пустяк в прошлом — и все настоящее летит кувырком. Не уверена, что поступаю правильно. Но уверена, что лишь примеряю твою жизнь, играю в нее. От этого она не изнашивается!

Один финский ученый как-то сказал: «нормальный» — это человек, которого еще плохо обследовали. Почему архивировать чужие жизни — занятие более сумасшедшее, чем наблюдать за птицами? Инес не безумнее меня, и ее не назовешь озлобленной или сентиментальной. Скорее практичной, разумной… даже поэтичной.

— А насчет твоего нового увлечения я пока не разобралась, — прибавила Инес. — Либо он совсем не для тебя, либо единственный возможный вариант.

— Бенни? Кстати, Инес, как мне быть с ним?

— Нет уж, будь добра, уволь меня от давания советов!

28

Примерно тогда же, когда она выбралась ко мне рассказать о своей сотруднице, в Креветке произошел некий сдвиг: она стала раскрывать глаза чаще, чем рот. (Не знаю, как это лучше выразить.)

Болтала она всегда без умолку. И я не возражал против этого после тишины, в которой прожил не один месяц. Мне в основном нравилась эта болтовня — я считал ее интересной, занятной… в конце концов, просто милой. Но время от времени задумывался: а может ли Креветка воспринимать и чувствовать что-либо, не пропуская свой опыт через слова? Казалось, это ее способ восприятия действительности. Как пенсионеры с плохими зубами могут есть только пищу, провернутую через мясорубку, так и ей нужно все выразить словесно.

Бывают люди, которые воспринимают жизнь через фотоаппарат. Однажды летом (я еще был маленький) мы ездили на три дня в Гётеборг — с родителями и материной двоюродной сестрой Биргиттой. Так Биргитта щелкала все подряд: Ботанический сад, порт, парк аттракционов «Лисеберг», трамваи, экскурсионные катера… Она как бы ни от чего не получала удовольствия, если не могла запечатлеть это на пленку. А зимой она приехала к нам в гости, и мы стали вспоминать Гётеборг, смотреть ее фотоальбом, и тут выяснилось, что она не помнит ничегошеньки из не попавшего ей в кадр… даже свихнутого официанта из гостиничного ресторана, хотя этот официант то и дело показывал, как умеет шевелить ушами. Для Биргитты затерять отснятую пленку должно быть форменной трагедией. Все равно что утратить несколько месяцев жизни. Кстати, фотографии у нее получались не ахти какие.