Чернобыльская тетрадь - Медведев Григорий Устинович - Страница 54

Я попрощался и пошел на второй этаж.

«Снаружи в воздухе хорошо светит, – думал я, – почему они не экранируют окна свинцом?..»

Прежде, чем зайти в конференц-зал, я медленно прошел вдоль коридора второго этажа – посмотреть, что тут за кабинеты и кто их занимает. Та-ак, понятно… В основном – министры, академики. А вот дверь без надписи. Открыл, заглянул. Продолговатая комната, окна полузашторены. За столом сидел седой человек. Узнал в нем зампреда Совмина СССР И. С. Силаева. В прошлом – министр авиационной промышленности. Сменил здесь Щербину 4 мая.

Зампред молча смотрит на меня. Глаза властно поблескивают. Молчит, ждет, что скажу.

– Окна надо экранировать листовым свинцом, – оставаясь инкогнито, сказал я.

Он продолжал молчать, но лицо его мало-помалу стало обретать жесткое выражение.

Я закрыл дверь и прошел в конференц-зал…

Замечу, что экранирование окон штаба Правительственной комиссии листовым свинцом при Силаеве так и не произвели. Сделали это значительно позже, 2 июня 1986 года при сменившем Силаева зампреде Совмина СССР Л. А. Воронине, когда реактор неожиданно выплюнул из-под наваленных на него мешков с песком и карбидом бора очередную порцию ядерной грязи…

На сцене конференц-зала за столом президиума сидели эксплуатационники с оперативными журналами и по нескольким телефонам поддерживали связь с бункером и блочными щитами управления первых трех блоков АЭС, где дежурил, сменяя друг друга, минимальный состав смен, поддерживающий реакторы в расхоложенном состоянии. У всех сидящих в «президиуме» лица виноватые, нет той былой выправки и уверенности атомных операторов, характерных для времен успеха и славы. Все пудрено-бледные, уставшие, с воспаленными от недосыпания и радиации глазами.

В разных местах зала на стульях – небольшими группками сидят люди, представители разных специальностей, обсуждают вопросы к заседанию Правительственной комиссии.

Прохожу вдоль стола президиума, превращенного в импровизированный пульт управления, к окну. У окна, в переднем ряду кресел, узнаю старого приятеля, начальника химцеха Ю. Ф. Семенова. Он обсуждает с незнакомым мне человеком в спецовке, как выяснилось, мастером, вопросы дезактивации оборудования.

Ю. Ф. Семенова, приехавшего из Мелекесса в Припять в 1972 году, еще я принимал на работу. Он тогда очень рвался на Чернобыльскую АЭС. Специалист он толковый, опытный. Много лет проработал на установках спецочистки радиоактивных вод. Новой работой на Чернобыльской АЭС был доволен и на судьбу, что называется, не жаловался.

– Здорово, старина! – оторвал я его от беседы.

– О-о! Рад видеть тебя! Только вот видишь, в какие времена приехал…

– Приехал вот…

Семенов, тоже пудрено-бледный, за последние несколько лет, что я его не видел, сильно поседел. Смолисто-черные бакенбарды стали совсем белыми.

– Ты же года два, как оформил себе пенсию по первому списку. Хотел оставить цех, уйти на чистую работу? – спросил я его.

– Да-а… Хотел вот, но замешкался как-то… А теперь – куда уж… Думал в Мелекесс с семьей вернуться, там доживать, но вот видишь… Теперь я здесь нужен.

– Жена, дочь где?

– Они в Мелекессе у бабушки… Вещи вот вывезти не удалось. Все, что нажито, все пропало. И дача и машина. Я только новую купил… В квартире у меня, вчера ездил туда, на всех вещах один рентген в час. Куда с этим денешься? Мы ведь жили в первом микрорайоне. Ему больше всего досталось от радиоактивного облака.

Тут Семенова отозвали операторы. В конференц-зал вошел Е. И. Игнатенко. Заметив меня, подошел.

– Если бы твоя повесть «Экспертиза» (Игнатенко написал к ней предисловие) вышла в свет до взрыва, – сказал он, улыбаясь, – она стала бы библиографической редкостью. Ты как в воду глядел. Гремучей смесью разнесло блок…

– Потому ее и придержали, – сказал я, – чтобы автор не превратился в пророка. Так и было сказано: «Печатать после опубликования выводов Правительственной комиссии». Так что в конце года выйдет.

– Да, натворили дел, – задумчиво сказал Игнатенко, глядя в окно, – долго хлебать будем…

Возле окна – огромный мешок с футбольными камерами, белесоватыми от талька.

– Зачем столько камер? – спросил я.

Один из операторов, что сидел за столом президиума, смущенно улыбаясь, ответил, словно ему было неловко за эти футбольные камеры:

– С их помощью пробы воздуха берем.

– Где?

– Да везде… И в Припяти, и в Чернобыле, и в 30-километровой зоне…

– Это что, вместо «камер Туркина»? («Камера Туркина» – пластмассовая гармошка с клапаном, при растягивании которой внутрь забирается порция воздуха или газа для пробы.)

Оператор засмеялся:

– Футбольные камеры по бедности… Где их возьмешь – «камеры Туркина»? А этого добра навалом…

– Как же вы накачиваете их? Насосом?

– Где насосом, а где и ртом. Велосипедных насосов тоже не напасешься. В нынешних условиях – страшный дефицит…

– Ртом надувать – неточный замер будет, – сказал я. – Вдохнул – и половина радиоактивных веществ в легких осталась. Легкие как фильтр действуют. При каждом вдохе-выдохе в легких идет накопление радиоактивной грязи.

– А что делать? – смеется оператор. – Мы уже надышались столько в первые дни, что на такие пустяки внимания не обращаем…

С Игнатенко прошли в соседнее помещение, бывший кабинет первого секретаря Чернобыльского райкома партии. Во всю комнату П-образный стол. За столом знакомые и незнакомые люди в хлопчатобумажных комбинезонах. В торце стола безучастно сидит пудрено-бледный Брюханов. Поймал себя на мысли, что он примерно так же сидел у себя в кабинете во времена полного благополучия: некоторая отрешенность, безразличие, вроде как он здесь ни при чем.

«Размазня! – вспомнил я максималистскую характеристику Кизимы, данную ему еще в давние времена. – Никогда от него конкретного решения не получишь…»

На столе – разложено несколько фотографий разрушенного реактора, сделанных с вертолета, генплан промплощадки, другие бумаги. Рассматриваем с Игнатенко наиболее удачный снимок. Брюханов показал пальцем на неправильной формы черный прямоугольник на полу центрального зала, заваленного обломками конструкций.

– Это бассейн выдержки отработавшего топлива, – сказал Брюханов. – Битком забит кассетами. Воды в бассейне сейчас нет, испарилась. Кассеты разрушатся от остаточных тепловыделений…

– Сколько там кассет? – спросил я.

– Бассейн полный, штук пятьсот…

– А как ты их возьмешь оттуда? – сказал Игнатенко. – Захороним вместе с реактором…

Вошел высокий стройный пожилой генерал в парадном мундире. Обратился ко всем:

– Кто мне подскажет, товарищи? – спросил он. – Я командую группой армейских дозиметристов. Мы никак не наладим контакт ни со строителями, ни с эксплуатационниками. Где, что измерять – непонятно. Мы не знаем ваших конструкций, подходов к радиационно опасным местам. Надо, чтобы кто-то координировал нашу деятельность.

Игнатенко сказал:

– Работайте вместе с Каплуном. Это начальник службы дозиметрии АЭС. Он все знает. И выносите вопросы на заседание Правительственной комиссии… Вы, наверное, недавно здесь?

– Только прибыли.

– Ну и действуйте, как я сказал.

Генерал удалился.

Время шло. Мне нужна была машина, чтобы проехать в Припять и к блоку. Попросил помощи у Игнатенко.

– Задача сложная, – сказал Игнатенко. – Транспорт нарасхват. У меня лично машины нет. Здесь тыща хозяев. Проси у Кизимы.

Я спустился на первый этаж в диспетчерскую. У телефона ВЧ дежурил заместитель начальника Главтехстроя Минэнерго СССР Е. И. Павлов.

– У тебя машина есть? – спросил я. – Проскочить в штаб Кизимы.

– Нет, к сожалению. Здесь каждый со своей тачкой. Откуда, что и как – черт ногу сломит. Садовский куда-то уехал на своем «Жигуле»…

– Ладно, пойду пёхом. Будь здоров.

Я вышел на улицу.

Припекало солнце. От политого десорбирующими растворами асфальта поднимались ядовитые испарения. Тошнотно-приторный запах. Иду вдоль улицы вверх. Утром обычно щебечут птахи в зеленой листве, приветствуют солнце. А сейчас что-то тихо. И листва какая-то притихшая, вроде заторможенная. Так кажется. Еще не мертвая, но и не та живая, трепещущая, как в чистом воздухе. Зелень листвы какая-то неестественная, будто листья покрыли воском, законсервировали, и они застыли и прислушиваются, принюхиваются к окружающему их ионизированному газу. Ведь от воздуха светит до двадцати миллирентген в час…