Крутые парни не танцуют - Мейлер Норман - Страница 49

Я пошел наверх: там, схороненный в ящике, лежал конверт с фотографиями. На трех была Пэтти, а на двух — Мадлен. Боюсь, что ноги обеих натурщиц были раздвинуты достаточно широко, чтобы продемонстрировать сатанический блеск их нижней души; да, те губы были видны во всей красе. Но теперь в конверте обнаружилось целых десять кусков глянцевой бумаги. Все головы были аккуратно отрезаны от тел.

Знаете ли, я верю, что мой отец выбрал именно этот миг, чтобы взять якорь с двумя головами, примотанными проволокой к звеньям цепи, и там, на глубокой воде, опустить его за борт вместе со своим жутким грузом. Я знаю, что мгновенно подвергся атаке обитательниц Адова Городка. Это был самый колоссальный натиск из всех, что мне приходилось испытывать.

«Доигрался, урод паршивый», — взвизгнул первый голос.

«Да здравствует мертвечина, дурачина», — сказал второй.

«Тимми парень хоть куда, оборви ему муда».

«Изувечь подлого изувера. Вскрой лунную опухоль, полную гноя».

«Эй, Тимми, нос в говне, голова в огне».

«Ах, убийца, кровопийца!»

«В тюрьму его — он умыкнул у меня дом».

«Слышишь, насильник, ты кувыркался в моей постели».

«Выпустим потроха этому вояке. Отгрызем ему дрын».

«Ты убил Джессику!» — взвыли в одно мое ухо.

«Дуга пришил Пэтти!» — взвизгнула гарпия в другое.

— Зачем? Зачем нам убивать? — вслух спросил я.

«Ах, дурачок. Твой отец хочет вылечиться. И он нашел средство — запах крови».

— Он-то ладно, — вслух произнес я. — А как насчет меня?

«Ты тоже болен, окаянная душа. Ты в нашей власти».

— Пошли прочь, шлюхи! — выкрикнул я.

Стоя в одиночестве в розовато-серых сумерках кабинета на четвертом этаже — глаза нацелены на море, уши на пески Адова Городка, а ноги, по моим ощущениям, на дне залива, — я мысленно видел, как две головы с развевающимися белыми волосами падают вниз, точно морские цветы на стебле цепи и с якорем вместо корней. Все глубже и глубже опускались они в подводное царство, и я уверен, что почувствовал миг, когда якорь коснулся дна, ибо голоса вдруг смолкли. Быть может, крики, которые я слышал, были их приветствием голове Пэтти Ларейн? Я стоял, вымокший в собственном поту.

Затем мои конечности начали дрожать независимо друг от друга. Одни части моего тела тряслись, в то время как прочее оставалось в покое — такого я еще не испытывал. Именно тогда в центре моего внимания возникла идея, стремящаяся подавить мое внутреннее сопротивление, словно эта мысль и я сам находились по разные стороны двери. Вскоре я проиграл борьбу: я должен был проверить свой пистолет (пистолет Пэтти). Это было оружие двадцать второго калибра.

Пусть это звучит невероятно, однако поверьте, что в последние пять дней я умудрялся избегать этой мысли. Но очередную повестку уже нельзя было проигнорировать: я не мог не взглянуть на пистолет.

Я нашел его на обычном месте: в спальне, в шкафу со стороны ее кровати. Он лежал в своей коробке. Открыв крышку, я уловил запах пороха. Недавно из этого пистолета стреляли и положили его обратно, не почистив. Кто это был — я? Патронник был пуст, в магазине не хватало одного патрона.

Я не почувствовал себя виновным. Я разозлился. Чем больше возникало доказательств, тем сильнее становилась моя злоба. Пистолет вызвал особенную досаду, точно я был адвокатом, которого без честного предупреждения столкнули лицом к лицу с новым отвратительным свидетелем: да, я не чувствовал за собой вины и был зол как черт. Как они смеют? Кем бы ни были эти они. До чего упорно мой разум пытались сорвать с петель! Но чем более вероятной моя виновность казалась другим — включая моего отца, — тем крепче становилась моя уверенность в том, что я не убивал ни одной из женщин.

Звонил телефон.

Услышав Мадлен, я счел это предзнаменованием.

— Слава Богу, это ты, милый, — сказала она и заплакала.

В ее глубоком, хрипловатом голосе звучало истинное страдание. Я ощутил в нем те бездны скорби, что говорят об утрате лет любви и о жарких клятвах плоти не в той постели.

— Ох, милый, — еле вымолвила она, — ох, дорогой. — И зарыдала снова. Ее горе походило на горе женщины, которая пять минут назад стала вдовой. — Дорогой, — выговорила она наконец, — я думала, ты уже мертв. У меня было предчувствие. — Она вновь начала плакать. — Я так боялась, что никто не поднимет трубку.

— В чем дело?

— Тим, не выходи никуда. Запри дверь.

Я не помнил случая, чтобы она рыдала так отчаянно.

— Что произошло? — взмолился я.

Вскоре мне удалось вытянуть из нее объяснение. Медленно, фразу за фразой. Каждые несколько слов сменялись очередным выплеском ее горя, ее страха, ее ярости. Иногда я не мог понять, что мешает ей говорить — гнев или ужас.

Она нашла несколько фотографий. Это я в конце концов разобрал. Укладывала в его ящики чистое белье и наткнулась на запертую шкатулку, которой раньше не видела. Ее возмутило то, что он прячет запертую шкатулку в их общей спальне. Если у него есть секреты, почему не хранить их в подвале? И она взломала замок.

Как мне передавалась ее паника! Даже по телефону я чувствовал, что она дрожит.

— Постой, Мадлен, — произнес я, — говори толком. Давай поспокойнее. Кто был на этих снимках?

— Пэтти Ларейн, — сказала она. — Там была Пэтти Ларейн. Голая. В похабном виде. — Слова душили ее. — Они хуже, чем те, что ты делал со мной. Не знаю, смогу ли я это вынести. Как только я увидела эти снимки, я подумала, что ты мертв.

— Я на них тоже есть?

— Нет.

— Тогда почему ты так решила?

Интонация ее плача переменилась. Теперь в нем было что-то от хныканья девочки, которую сбросила лошадь и которая должна — несмотря на свой шок, глубочайшее потрясение и бесконечный испуг — снова забраться к ней на спину. Так и Мадлен принуждала себя вспомнить, как выглядели те фотографии. Потом она сказала:

— Милый, на них всех были отрезаны головы.

— Тебе надо уходить из дому, — сказал я.

— По-моему, он собирается убить тебя.

— Мадлен, уходи. Тебе угрожает большая опасность, чем мне.

— Хорошо бы спалить ему дом, — сказала она. Потом захихикала. Это било по нервам сильнее, чем ее причитания. — Но нет, нельзя — тогда и соседи сгорят тоже.

— Ты права.

— Хотя подумай, какое у него будет лицо, если расплавятся все его пушки.

— Слушай меня внимательно. Есть у него в коллекции мачете?

— Несколько штук, — сказала она. — И сабли. Только он-то орудовал ножницами. — Она снова хихикнула.

— Ты не заметила, чтобы какая-нибудь сабля пропала?

— Нет, — сказала она, — я за его арсеналом не слежу.

— Ты можешь узнать пистолет двадцать второго калибра?

— Пистолет?

— Да.

— У него их навалом.

Я оставил эту тему.

— Мадлен, я хочу, чтобы ты приехала ко мне сюда.

— Не знаю, смогу ли двинуться с места. Я изорвала несколько платьев, которые он мне купил. И теперь как будто в параличе.

— Ну-ну, — сказал я. — Ты сможешь. Собирайся и выезжай.

— Нет, — сказала она. — Сейчас я пальцем не могу шевельнуть.

— Мадлен, если ты не приедешь, я сам отправлюсь за тобой.

— Не надо, — сказала она. — По его графику он как раз нас застанет.

— Тогда собирай сумки и садись в машину.

— Я не хочу садиться за руль, — сказала она. — Я всю ночь не спала. Глаз не сомкнула с тех пор, как ты у меня был.

— Почему?

— Потому что люблю тебя, — сказала она.

— Хорошо, — сказал я.

— Что хорошо?

— Я тебя понимаю, — сказал я.

— Конечно, — сказала она. — Мы оба тебя любим. Чего тут не понять. — По-видимому, она почти выкарабкалась из своих страданий, ибо я услышал нечто напоминающее веселый смешок. — Ты чертово отродье, — сказала она. Это ж надо — шутки шутить в такое время!

— Если не хочешь ехать сама, — сказал я, — вызови такси. До Провинстауна.

— Пятьдесят миль на такси? Нет, — сказала она, — жирновато будет для этих извозчиков. — Я вспомнил, что на ее бережливость всегда можно было опереться.