Нагие и мёртвые - Мейлер Норман - Страница 18

Маленькие мальчишки-мексиканцы тоже питаются разными американскими небылицами, они тоже хотят быть героями, летчиками, любовниками, финансистами.

1926 год. Восьмилетний Джулио Мартинес шагает по вонючим улицам Сан-Антонио, спотыкается о булыжники, смотрит на техасское небо. Вчера он видел, как над городом пролетел аэроплан.

Джулио маленький и думает, что сегодня обязательно увидит другой аэроплан.

(«Когда я вырасту, я буду строить аэропланы».)

Коротенькие белые штанишки, прикрывающие бедра до половины. Сквозь рукава белой рубашки с открытым воротом видны худые коричневые детские ручки. Волосы темные, со спутанными вьющимися локонами. Хитрый маленький мексиканец.

(«Учитель любит меня. Мама любит меня, большая толстая мама, от которой всегда чем-то пахнет; руки у нее большие, а грудь мягкая».)

Мексиканский квартал не замощен. Маленькие, тощие, поникшие от жары деревца. Здесь вечная пыль и грязь, пахнет керосином, горелым маслом, навозом и потом лениво тащущих телеги страдающих шпатом лошадей. Босые старики посасывают свои трубки.

Мама трясет спящего Джулио и говорит по-испански:

— А ну, лентяй, вставай, сходи-ка купи перца и фунт пятнистых бобов.

Джулио зажимает в кулаке монетку, она приятно охлаждает ладонь.

— Мам, когда я вырасту, я буду летать на аэроплане.

— Да, да, мой милый, — ласково отвечает мама, чмокая его своими пахучими толстыми и влажными губами, — обязательно будешь. А теперь иди и принеси, что я сказала.

— Знаешь, мама, я много, много всего буду делать.

— Ты будешь зарабатывать деньги, у тебя будет земля, — соглашается с улыбкой мама, — а теперь быстренько беги, малыш.

Маленькие мексиканские мальчишки подрастают, на подбородке у них появляется темный пушок волос. Если ты тихий и стеснительный, девочек тебе найти трудно. Но у тебя есть старший брат Исидро. Ему уже двадцать лет, он красиво одевается, у него коричневые с белым ботинки, а бачки на щеках уже не меньше двух дюймов. Джулио слушает его рассказы.

— У меня девочки настоящие, взрослые. Блондинки. Алиса Стюарт, Пегги Рейли, Мэри Хеннесси. Белые протестантские девочки.

— И у меня они будут.

Исидро смеется.

Джулио узнал девочек, когда ему исполнилось пятнадцать. На одной из соседних улиц была такая девочка, которая не носила трусиков. Маленькая чумазая девочка, Изабель Флорес. Она охотно отдавалась любому мальчишке.

Джулио Мартинес уже взрослый парень. У него теперь есть свои деньги. Он работает в харчевне. Буфетчиком.

Вонь от залитой салом решетки, на которой жарятся целые туши, от шипящих на раскаленной сковородке сосисок с чесноком, Джо и Немо, Хэрри и Дик, Уайт Тауэр. Сало на шипящей плите, пригоревшие крощки и кусочки. Прогорклый жир. Все это надо соскабливать железной лопаткой. На Мартинесе белая куртка.

Техасцы народ нетерпеливый.

— Эй вы, ребята, поторапливайтесь!

— Есть, сэр!

Проститутки не сводят с Джулио глаз. Привлекательный парень.

— Слушаю, мисс.

На освещенной электрическими фонарями улице мелькают машины. Болят ноги от цементного пола. («У меня будет много денег».)

Но работы, на которой можно было бы заработать много денег, нет. Что может делать мексиканский парень в Сан-Антонио? Он может быть буфетчиком в харчевне, коридорным или посыльным в гостинице, может собирать хлопок, когда он созреет, может даже завести свою лавчонку. Но он не может быть ни доктором, ни адвокатом, ни крупным торговцем.

Впрочем, мексиканский парень может еще любить женщин.

У Роза литы большой живот; он почти такой же, как у ее отца Педро Санчеса.

— Ты женишься на моей дочери, — говорит Педро.

— Си. («Есть девочки получше Розалиты».)

— Тебе так или иначе пора жениться.

— Си. («Розалита будет толстая, по дому будут бегать ребятишки, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. А он будет рыть кюветы на дорогах».)

— Но ты ведь был первым у нее.

— Си.

— Я поговорю об этом с синьорой Мартинес.

— Си. Пожалуйста.

Джулио шагает по утрамбованной грязной улице. Кое-где их теперь покрывают булыжником.

(«Устал? Не находишь себе места? От тебя забеременела девушка? Подавайся в армию!»)

1937 год. Мартинес — рядовой солдат. В 1939 году он все еще рядовой. Симпатичный стеснительный мексиканский парень хорошего поведения. Снаряжение и обмундирование всегда в безупречном порядке, и этого вполне достаточно для службы в бронекавалерийских частях.

Иногда приходится выполнять работу денщика. Ухаживать за офицерскими садами. Тебе могут приказать прислуживать на устраиваемых офицерами вечеринках. Чистить лошадь после езды; если это кобыла, регулярно протирать ей хвост. В конюшнях жарко и душно.

Солдат бьет лошадь по голове. Это единственный способ добиться от плохо соображающего и безмолвного четвероногого хоть какого-то повиновения. Лошадь ржет от боли, лягается. Солдат бьет ее еще раз. («Проклятое четвероногое все время пыталось сегодня сбросить меня. Обращайся с лошадью, как с негром, и она будет действовать правильно».)

Когда Мартинес выходит из стойла, солдат замечает его и кричит:

— Эй, Джулио, держи язык за зубами!

Рефлекторная дрожь. («Эй ты, парень, поторапливайся с соусом!»)

Наклон головы, улыбка.

— Будет сделано, — отвечает Джулио.

Форт Райли большой, весь в зелени, казармы из красного кирпича. Офицеры живут в очаровательных маленьких коттеджах с садиками. Мартинес — ординарец у лейтенанта Брэдфорда.

— Джулио, хорошенько почисти сегодня мои ботинки.

— Да, сэр.

Лейтенант отпивает глоток вина из стаканчика.

— Хочешь, Мартинес?

— Благодарю вас, сэр.

— Приведи сегодня в порядок весь дом, Джулио.

— Да, сэр, будет сделано.

— И не делай ничего, что могло бы меня рассердить, — подмигивает лейтенант.

— Нет, сэр, не сделаю.

Лейтенант и его жена, миссис Брэдфорд, уходят.

— По-моему, ты лучший ординарец из всех, которые у нас были, — хвалит она.

— Благодарю вас, мэм.

После введения военной службы по призыву Мартинес стал капралом. Когда ему пришлось впервые обучать солдат своего отделения, он настолько боялся, что его команды были едва слышны.

(«Чтобы я подчинялся когда-нибудь паршивому мексиканцу!»)

Отделение, становись! Налево равняйсь! Отделение, смир-но! Шагом-марш! Кругом-марш! Кругом-марш! («Вы, ребята, должны понять: нет на свете ничего трудней, чем быть хорошим сержантом. Твердость и решительность — вот что самое главное».) Отделение, кругом-марш! Солдатские ботинки звонко шлепают по красной глине; с потных лиц на гимнастерки то и дело срываются капельки пота. Ать, два, три... Ать, два, три. («С белыми протестантскими девочками я был тверд и решителен. И сержантом я буду хорошим».)

Отделение, стой! Вольно!

Мартинес отправляется на заморский театр военных действий, он капрал разведывательного взвода пехотной дивизии генерала Каммингса.

Здесь кое-что новое. Здесь можно любить австралийских девушек. Улица Сиднея. Его берет под руку блондинка с веснушками.

— О, ты очень симпатичный, Джулио.

— Ты тоже.

Вкус австралийского пива. Австралийские солдаты, выпрашивающие у тебя доллар.

— Янки, есть у тебя шиллинги?

— Янки? О'кей, — бормочет Джулио.

Мартинес смотрит на тонкие стебельки травы. Дзи-и-нь, дзии-нь — одна за другой пролетают над головой пули. Их свист пропадает где-то в густых зарослях. Зажатая в руке граната кажется холодной и тяжелой. Джулио бросает гранату вперед, быстро прячет голову и прикрывает ее руками. («Руки у мамы большие, а грудь мягкая».) Ба-а-бах!

—  — Попал ты в этого ублюдка?

— А где он, черт его возьми?

Мартинес медленно ползет вперед. Японец лежит на спине с задранным вверх подбородком и разорванным животом.

— Я попал в него.

— Молодец, Мартинес, ты хороший солдат.

Мартинес стал сержантом.

Маленькие мексиканские мальчики тоже питаются всякими американскими небылицами. Они не могут быть летчиками, финансистами или офицерами, но героями они стать могут. Вовсе не обязательно спотыкаться о булыжники и смотреть, задрав голову, На техасское небо. Любой человек может стать героем.