Черный принц - Мердок Айрис - Страница 37

Фрэнсис скрестил ноги и сидит в маленьком кресле, заполняя его целиком, точно скульптура святого в нише. Засаленные, заскорузлые от грязи отвороты его мешковатых широких штанин торчат над щиколотками. На коленях сквозь вытертую до блеска, истончившуюся ткань просвечивает розовая кожа. Руки, пухлые и тоже очень грязные, сложены на животе, и вся эта умиротворенная поза слегка отдает чем-то восточным. Красные губы изогнуты в извиняющейся улыбке.

– Ну да. Мы ведь евреи. Наполовину.

– И на здоровье. Странно только, что мне никто этого никогда не говорил.

– Кристиан немного, ну, не то чтобы стыдится этого, но, пожалуй, стыдилась. Наши дед и бабка со стороны матери были евреи. Другие дед с бабкой у нас гои.

– Но это не очень-то вяжется с именем Кристиан, верно?

– Да. Наша мать была крещеная. Во всяком случае, она была рабыней отца, ужасного самодура. Вы ведь не были знакомы с нашими родителями? Отец слышать не желал о своих еврейских родичах. Заставил маму порвать со всеми. Имя «Кристиан» было частью этой кампании.

– И однако вы ходили в синагогу?

– Один раз, мы тогда были совсем маленькие. Папа был болен, и нас поселили у бабки с дедом. Им очень хотелось, чтобы мы пошли. Вернее, чтобы я пошел. До Кристиан им было мало дела. Она, во-первых, девочка. И потом, их возмущало ее имя. Когда они говорили с ней, то называли ее другим именем.

– Да, Зоэ. Помню, она раз распорядилась выбить на одном очень дорогом чемодане свои инициалы: «К.З.П.». Ну и ну!

– По-моему, он убил маму.

– Кто?

– Отец. Считается, что она умерла, упав с лестницы. Он был очень тяжел на руку. Меня бил смертным боем.

– Почему же я ничего не знал?.. Ну, бог с ним. Чего только не случается с людьми в браке – один убивает жену, другой не знает, что его жена еврейка…

– В Америке Кристиан много общалась с евреями. Этим, вероятно, объясняется перемена…

Я смотрел на Фрэнсиса. Когда про кого-то становится известно, что он – еврей, немедленно обнаруживаешь и перемену в его наружности. Так, я только недавно, после многих лет знакомства, узнал, что Хартборн – еврей. И сразу его лицо показалось мне гораздо умней, чем раньше.

Присциллу, выключенную из разговора, не оставляло беспокойство. Ее руки безостановочно двигались, собирая на краю простыни мелкие веерообразные складочки. Одутловатое лицо покрывал густой, неравномерный слой пудры. Волосы были наконец расчесаны. Она то и дело вздыхала, и нижняя губа ее мелко, жалобно вздрагивала.

– А ты помнишь, как мы прятались в магазине? – обратилась она ко мне. – Забирались под прилавок, ложились на полки и играли, будто спим на койках и пароход плывет по морю. Бывало, мама нас позовет, а мы затаимся и лежим тихо-тихо… Так интересно было…

– И еще там были портьеры на двери, и мы прятались за них, иной раз кто-нибудь откроет дверь и войдет в магазин, а мы спрячемся за портьеру и молчок.

– А какие там были товары на верхних полках! Залежавшиеся. Старые высохшие бутылки из-под чернил, выщербленные тарелки.

– Мне часто снится наш магазин.

– И мне. Чуть не каждую неделю.

– И что удивительно, это всегда кошмары, я испытываю страх.

– Когда мне снится магазин, – сказала Присцилла, – там всегда пусто, большое пустое помещение, все деревянное, пустые полки, прилавки, ящики.

– Вы, конечно, знаете, что такой сон означает? – заметил Фрэнсис. – Материнское чрево.

– Пустое материнское чрево, – повторила Присцилла, опять сухо всхлипнула и заплакала, прикрыв лицо широким, болтающимся рукавом моей пижамы.

– Какая чушь, – сказал я.

– Нет, не пустое. Вы в нем. Вы вспоминаете свою жизнь в материнском чреве.

– Глупости! Как это можно помнить? Да это и невозможно ни доказать, ни проверить. Ну ладно, Присцилла, перестань, тебе пора спать.

– Я весь день спала… Как я теперь усну?..

– Уснете, – сказал Фрэнсис. – В шоколаде была снотворная таблетка.

– Вы меня опаиваете. Роджер хотел меня отравить…

Я сделал Фрэнсису знак, и он ушел, неслышно ступая и бормоча под нос извинения.

– Господи, ну что мне делать?..

– Ляг и усни.

– Брэдли, ты ведь не допустишь, чтобы меня объявили сумасшедшей? Роджер один раз сказал, что я душевнобольная, что ему придется освидетельствовать меня и засадить в сумасшедший дом.

– Его самого надо освидетельствовать и засадить в сумасшедший дом.

– Брэдли, Брэдли, что со мной теперь будет? Мне остается только убить себя, другого выхода нет. Вернуться к Роджеру я не могу, он умерщвляет мне душу, он сводит меня с ума. Разобьет что-нибудь и говорит, что это я, – просто-де память потеряла, не помню.

– Он очень плохой человек.

– Нет, это я плохая, такая плохая, я говорила ему ужасные вещи. Я уверена, что у него были женщины. Один раз я нашла носовой платок. А я пользуюсь только косметическими салфетками.

– Ляг поудобнее, Присцилла. Дай я поправлю тебе подушки.

– Возьми меня за руку, Брэдли.

– Я и держу тебя за руку.

– Если хочешь убить себя, это признак сумасшествия?

– Нет. И ты вовсе не хочешь убить себя. У тебя просто депрессия.

– Депрессия! Если бы ты только знал, каково это – быть на моем месте! У меня такое чувство, будто я сделана из старых тряпок – труп из тряпок. О Брэдли, не уходи от меня, я сойду с ума в темноте.

– Помнишь, когда мы были совсем маленькие, мы просили маму, чтобы она не ложилась спать и всю ночь нас сторожила? Она соглашалась, и мы сразу же засыпали, а она тихонько уходила.

– И ночник. Брэдли, может быть, мне можно поставить ночник?

– У меня нет ночника, и сейчас уже поздно. Завтра я тебе достану. Тут лампа, у кровати, можешь включить, когда захочешь.

– У Кристиан над дверью такое полукруглое окно, и в него падал свет из коридора.

– Я оставлю дверь приоткрытой, тебе будет виден свет с лестницы.

– Я просто умру от страха в темноте, мысли мои меня убьют.

– Послушай, Присцилла, я послезавтра уезжаю из города работать. Ненадолго. Тебя я поручу Фрэнсису…

– Нет, нет, нет! Брэдли, не уезжай, не оставляй меня, может прийти Роджер…

– Он не может прийти, я это точно знаю.

– Если он придет, – я умру от стыда и страха… О, моя жизнь так ужасна, мое существование так страшно, ты не можешь себе представить, каково это – просыпаться каждое утро и каждое утро убеждаться, что все по-прежнему, что ты – это ты и от этого ужаса никуда не деться. Брэдли, ты не можешь уехать, скажи, ты ведь не уедешь? У меня же никого нет, кроме тебя.

– Ну, хорошо, хорошо.

– Обещай, что ты не уедешь, ты обещаешь?

– Хорошо, пока не уеду.

– Нет, ты скажи: «Обещаю», скажи это слово.

– Обещаю.

– У меня в голове какой-то туман.

– Это ты хочешь спать. Ну, спокойной ночи, будь умницей. Я оставлю дверь чуть приоткрытой. Мы с Фрэнсисом будем рядом.

Она пыталась спорить, но я вышел и возвратился в гостиную. Здесь горела только одна лампа, отбрасывая вокруг багровые тени. Некоторое время из спальни еще доносилось бормотание, потом все стихло. Я чувствовал большую усталость. Так много всего успело произойти за один день.

– Что за мерзкий запах?

– Это, газ, Брэд. Я не мог найти спички.

Фрэнсис сидел на полу, смотрел на газовое пламя и держал бутылку хереса в руках. Уровень содержимого в ней значительно понизился.

– Не может человек помнить своего пребывания в утробе матери, – сказал я ему. – Это невозможно.

– Нет, возможно. И бывает довольно часто.

– Глупости.

– Мы даже помним, как наши родители вступали в половые сношения, когда мы были в утробе матери.

– Ну, если вы в такую чушь способны поверить!..

– Мне очень жаль, что я расстроил Присциллу.

– Присцилла все время твердит о самоубийстве. Я слышал, если человек говорит, что убьет себя, значит, он этого не сделает. Верно?

– Да нет. Она может и сделать.

– Вы присмотрите за ней, если я уеду?

– Конечно. Мне бы только стол и квартиру и немного мелочи на…