Сатанинский взгляд - Мэрфи Уоррен - Страница 37

Символом народа был генерал Умберто Омерта — человек из народа, живший с народом и во имя народа. Всякий, кто выступал против Омерты, автоматически становился врагом народа. Когда Омерта направлял стражей новой, социалистической, законности закрывать оппозиционные газеты и громить их редакции, чего никогда не случалось при прежнем режиме угнетателей, это было ответом народа на происки контрреволюции.

Народ в лице Омерты ревностно следил за тем, чтобы все выступающие против режима изменили свою точку зрения. Инакомыслие пресекалось железной рукой, равно как и желание покинуть страну — таковы уж порядки в независимых странах.

Никто не смел задаться вопросом: стоит ли народ за арестами, казнями и преследованием реакционных элементов, предателей и американских прихвостней? Никто не спрашивал, являются ли они тоже частью народа. Такой вопрос был бы расценен как предательство дела революции: коль скоро против этих реакционеров выступает народ, значит, они являются чуждыми элементами. В нацистской Германии чуждые элементы считались untermenschen — людьми второго сорта, и для них строились газовые камеры.

Однако вооруженное вторжение в Сорнику в это майское утро объяснялось не тем, что там бросали в тюрьмы и расстреливали врагов народа, а детей заставляли доносить на своих родителей. И не тем, что на территории этого государства размещалось несколько учебных лагерей, где проходили подготовку отряды боевиков, жаждущих освободить соседние народы от гнета ненавистных правителей.

Дело заключалось в другом. В Сорнике было дислоцировано восемнадцать советских полков вместе с военными специалистами. Именно их и хотел уничтожить Железный Генерал, живое воплощение Джорджа Паттона, любимый командир и отец родной, за которого любой солдат был готов отдать жизнь и который временами искусно скрывался под личиной иммигранта из России.

Рабинович исходил из того, что если он сумеет разгромить отборные войска, которые его бывшая родина направила за рубеж, к нему отнесутся с уважением. При этом не имело значения, перебьет ли он всех до одного или возьмет и плен. Русские уважают силу. Если он сумеет доказать, что сила на его стороне, они оставят его в покое. Не случайно, что единственным договором, который советское руководство соблюдало до последней буквы, был договор с фашистской Германией. Этот альянс распался лишь после того, как Гитлер, вопреки надеждам советского руководства, напал вместо Англии на Россию.

Вслушиваясь в звуки орудийных залпов, ощущая мощь танков, прокладывающих себе путь по раскисшей грязи, именуемой в Сорнике дорогами, Рабинович испытывал ни с чем не сравнимое чувство. До сих пор он пуще всего на свете боялся оказаться в числе убиваемых и преследуемых, теперь же им владело странное возбуждение. Он бросался на передовую. Он подбадривал лучших командиров. Он находился в самой гуще боя, изрыгая проклятия в адрес бойцов, отставших от своей колонны.

К середине дня остатки прославленных бронетанковых войск из России были разбросаны по равнинам и джунглям Сорники. Вслед за знаменитыми русскими боевыми вертолетами «Олень» генерал Омерта поднял в воздух весь спой флот, чтобы поучаствовать в кровавой бойне, и только тогда, дождавшись подходящего момента, Рабинович позволил своим войскам использовать реактивные установки, чего до сих пор всячески избегал, желая усыпить бдительность противника. Самолеты один за другим вспыхивали в небе Сорники, словно шутихи.

— Я только одного боюсь, Чиун, — погибнуть от руки какого-нибудь убийцы, — сказал Рабинович, повернувшись к своему телохранителю, облаченному в черное кимоно, как и подобает Мастеру Синанджу, стоящему на поле брани рядом с императором.

— Разве Великий Ван может погибнуть от руки убийцы? — удивился Чиун.

— Кто знает... Но твой долг позаботиться о том, чтобы этого не произошло.

— Разве я не прошел всех испытаний, прежде чем подняться на высшую ступень мастерства?

— Считай, что ты должен пройти еще одно.

— Какое? — спросил Чиун.

— Самое важное.

— Но почему?

— Потому что я так велю.

— Разве Великий Ван, давая своему ученику возможность лицезреть себя, не должен снизойти до ответа на его вопросы? Разве само ваше имя не есть ответ на все вопросы?

— Ты опять морочишь мне голову своими штучками?

Чиуна насторожили не столько странные речи Вана, сколько то, что учитель упорно избегал говорить с ним по-корейски. Для Чиуна это служило знаком явного неодобрения. Он не понимал, чем заслужил такую немилость, но поклялся себе любой ценой исправить ошибку, в чем бы она ни состояла.

Догнать войска Рабиновича не составило труда: ни одна армия в мире не может двигаться незаметно для окружающих. Смит прибыл в Сорнику с документами сотрудника министерства обороны. Воздух здесь был горячим и влажным. Смит задыхался, то и дело ему приходилось останавливаться, чтобы прийти в себя. Какой-то сержант принес ему стакан воды и помог найти некое подобие тени — островок влажного мха под деревом, куда со всех сторон устремлялись комары и огромные летающие жуки, еще не известные науке. И те, и другие жалили немилосердно. Смит вспомнил фронтовые годы. Правда, в то время он был молод и не нуждался в постоянных передышках.

Пистолет 45-го калибра казался ему тяжелее, чем когда-либо, а поскольку он висел у него на груди слева, проходящие мимо солдаты принимали Смита за какого-то секретного агента. Ему не хотелось предстать в таком виде перед Рабиновичем и Чиуном. Чиун, конечно, не особенно удивится, но великий гипнотизер, увидев перед собой возможного агента, наверняка отреагирует немедленно, а это никоим образом не входило в планы Смита, который собирался обмануть его относительно своих намерений.

Смиту предстояло сбить с толку и Чиуна: обычный человек не в состоянии уследить за движением рук Мастера Синанджу, не говоря уже о том, чтобы их остановить.

— Скажите, — обратился Смит к сержанту, — вы не могли бы достать для меня камуфляжную форму? С этим пистолетом я смахиваю на какого-то агента. Совсем ни к чему, чтобы сотрудника министерства обороны принимали за агента ЦРУ, вы так не считаете?

— Так точно, сэр, — ответил сержант.

Он был из старослужащих, и Смит понимал, что если кто-то и может ему помочь, то лишь этот тертый калач.

Сержант вернулся только к вечеру и беспомощно развел руками:

— Извините, сэр. Форму для вас найти не удалось.

— Вы хотите сказать, что интенданты не располагают лишней одеждой?

— Так точно, сэр. Операция четко спланирована. У Железного Генерала каждая пуля на счету.

— Что вы говорите?! — воскликнул Смит.

Он не рассчитывал услышать столь приятную новость. Рабинович где-то совсем рядом.

— Наш командир держит все под личным контролем. А теперь нам пора двигаться дальше, сэр, если вы хотите попасть на передовую и увидеть его. Мы и так уже потеряли много времени, разыскивая для вас камуфляж.

— Полагаю, догнать Рабиновича не составит особого труда. Я лучше подожду его здесь.

— Но он сказал, что не остановится, пока не захватит столицу Сорники.

— Не думаю, чтобы в настоящий момент это было возможно.

— Наш генерал полностью сломил сопротивление неприятеля. Он уничтожил все его боевые вертолеты.

— Вы не раздобудете для меня какую-нибудь палатку, в которой я мог бы устроиться на ночь? — попросил Смит. — Если, конечно, таковые имеются.

— Не знаю, сэр. У нас здесь все на строгом учете.

— Ясно, — вздохнул Смит. — По-видимому, мне предстоит закоченеть нынешней ночью. Разбудите меня, если к утру здесь появится Рабинович, или Железный Генерал, как вы его называете.

Ван покатывался со смеху.

— Напрасно вы обвиняете меня в излишней серьезности, — проворчал Римо. — Я только и знаю, что шутить, черт возьми. Мир устроен весьма забавно, и я не боюсь об этом говорить.

Римо чувствовал, как в нем вскипает злоба. Он понял это по своему дыханию. Давать волю злобе не менее губительно, чем страху. Эти чувства подчиняют себе все остальные.