Первый выстрел - Тушкан Георгий Павлович - Страница 155

События набегали одно на другое. Как будто дни и ночи сорвались с места и пустились вскачь…

Ранним утром из Феодосии пришла фелюга, парусное судно. У Юры защемило сердце. На этой фелюге Петр Зиновьевич должен был уехать в Феодосию, а затем в Киев, куда его пригласили в Украинский наркомат земледелия — организовать сельскохозяйственное училище.

Юра побежал домой. На крыльце он увидел красноармейца. Это его не удивило: кто-нибудь из квартирующих…

Не заходя в дом, он отправился на конюшню покормить Серого.

Его остановил окрик:

— Юрко, ты меня не узнаешь?

Юра обернулся.

— Тимиш! — закричал он и бросился к другу.

— Как ты сюда попал? — только и смог произнести Юра.

— Из Старого Крыма. Тебя навестить отпросился.

Оказывается, Тимиш уже год как пошел добровольно в Красную Армию, воевал, был вторым номером пулеметчика на тачанке… «Эх, и кони у нас были!» Под Каховкой его легко ранили. А теперь, когда Врангеля добили, пришел приказ: отправить из полка пять молодых красноармейцев для учебы на рабфак — рабочий факультет при Московском университете. Там их подготовят к поступлению в университет.

— За три года курс гимназии надо одолеть, — сказал Тимиш, поправляя на голове буденовку. — Вот в Москву еду…

— Как же ты узнал наш адрес?

— Очень просто. Ганна ведь писала в Эрастовку, к своим. Мы знаем, где вы живете. Вот и пришел навестить своих эрастовских…

Пришел Петр Зиновьевич. Он уже знал о прибытии фелюги и был сейчас в гимназии, прощался с товарищами по работе.

Уезжаешь, значит? — сказал Юра, вложив в эти слова все, что было в душе, — грусть расставания, недовольство решением отца, страх перед будущим и неожиданно появившееся чувство одиночества.

— Остаешься главой дома! — не то шутя, не то с оттенком печали произнес отец. — Я вызову вас к весне.

Сели обедать. Отец принес вина. Юлия Платоновна подала суп из крольчатины и каждому по маленькому кусочку кролика и ломтик лепешки.

— Сейчас у нас в Судаке не густо! — пояснил Петр Зиновьевич.

Тимиш вынул из своего мешка буханку хлеба, две банки консервов и положил на стол.

— Э, брат, не примем! — сказал Петр Зиновьевич. — Тебе надо до Москвы добираться, далеконько… А рабфаки — отличное дело! Лет через десять-двенадцать, может, профессором станешь, а? И я по твоим учебникам будущих агрономов учить буду?..

— Где там твой дядько, Тимиш? — спросил Юра.

— В Екатеринославском губкоме партии.

— А Илько? Слышно что о нем?

— Илько командует эскадроном в коннице Буденного. До самой Варшавы доскакал. Был ранен. Сейчас, писали из Эрастовки, он на конезаводе, растит кровных коней для Красной Армии.

Допоздна сидели они на веранде. Юра рассказывал о Судаке, о Генуэзской крепости, о Гоге и Тате Бродских, о комсомоле. Стесняясь, уставив глаза в пол, Юра сказал, что дружил с Лизой. «Очень хорошая она. Только вот беда — дочка графа. Нельзя мне теперь с ней дружить, несознательно будет…»

— Да, брат, — вздохнул Тимиш, — дочка графа… Хуже не придумаешь…

На фелюге из Феодосии приехали Семен с Ганной. Семен был назначен судакским военкомом.

Семен вызвал Шуру Сандетова, Юру и еще нескольких товарищей из разных отрядов. Разговор был не очень приятным.

— Никаких отдельных отрядов не будет, — заявил Семен. — Будет только единый чрезвычайный отряд особого назначения из местных партийцев, комсомольцев и сочувствующих рабочих для борьбы с бандитизмом и охраны города. С партизанщиной надо кончать. Таким, как Юра, несовершеннолетним и военно необученным, нельзя поручать командование не только отрядом, но даже отделением.

Юра был оскорблен, возмущен, затаил обиду, но смолчал.

Райвоенком оказался отличным боевым командиром и несколько раз водил чоновцев «на операцию». Дважды впустую — кто-то предупредил белобандитов. А однажды Юра участвовал в настоящем деле. Чоновцы очищали ближний перевал за Таракташем по дороге на Феодосию. Бандиты залегли, открыли огонь. Тут Семен метнул из-за камня гранату, и очень удачно. Пулемет белых замолчал. Десять человек вышли из леса, подняв руки вверх. Потом сдались еще семнадцать беляков.

А дома было плохо. Юлия Платоновна, оставшись одна, очень нервничала, сердилась на Юру. Она боялась за него и сердилась, что из-за «операций» он пропускает уроки. А тут еще у них украли корову. Юра попросил комсомольцев помочь разыскать корову. Ее шкуру нашел Али с ребятами из Таракташа. А в лесном домике в ущелье нашли часть мяса.

Вскоре красноармейцы ушли из Судака. Городские улицы теперь патрулировали только отряды самоохраны, а окрестные дороги и леса — чоновцы. Военком очистил ближайшие леса от белобандитов, но те оседлали отдаленные перевалы, и туда с малыми силами нечего было и соваться.

Судак оказался отрезанным от всего мира.

5

Комсомольцы получили свое собственное помещение — пустующую дачу на берегу. Шесть комнат, огромная терраса для собраний и вечеров самодеятельности. Три дня хлопцы и девочки убирали помещение, мыли полы, окна, сооружали в конце веранды помост — сцену. Из другой пустующей дачи приволокли пианино. Гаврилов приказал. Натащили мебели. В одной из комнат появились балалайки, гитара, две мандолины. Кто-то притащил здоровенный барабан. Решили, что в этой комнате будет музыкальный кружок молодежного клуба. Юлия Платоновна согласилась руководить им.

В другой комнате хозяйничали девочки. Фельдшерица Белкина из больницы обучала здесь красных сестер милосердия. В углу стоял скелет человека. Хлопцы надели на него офицерскую фуражку и нацепили на ключицы полковничьи золотые погоны. Чего-чего, а валяющихся погон разных рангов в придорожных лесах было полным-полно!

Наконец состоялось первое собрание комсомольцев. Пришло тридцать девять человек! Явились пять молодых красноармейцев в буденовках, долечивающих раны в Судаке. Один из них даже был секретарем комсомольской ячейки в своем полку.

На помост поднялся Гаврилов, уселся за стол, накрытый красным ситцем, который Юра выклянчил в ревкоме, поздравил молодежь с открытием своего клуба и предложил избрать президиум.

Ребята молчали. Наконец кто-то нерешительно сказал:

— Юру Сагайдака!

— Колю Малаханова!

— Женю Холодовского! Али из Таракташа!

И пошло!

В президиум выбрали и красноармейца Лукина.

Кто-то догадался крикнуть:

— Товарища Гаврилова!

Пересохшими от волнения губами Юра объявил собрание открытым. Доклад о «текущем моменте и задачах молодежи» сделал Сергей Иванович. Протокол вел Лукин — он знал, как это делается.

Потом выбирали комсомольский комитет. В него вошло семь человек, Юру избрали секретарем. Когда голосовали его кандидатуру, Юре стало жарко и горло совсем пересохло.

Из президиума Юра заметил в самом дальнем углу одиноко сидящую Лизу. Их взгляды встретились. У Юры что-то екнуло в сердце, но он отвел глаза в сторону, поправил кобуру с наганом на боку и постарался придать своему лицу суровое выражение. Он твердо решил не смотреть в ту сторону, но нет-нет и взглянет, уголком глаза…

После собрания долго не расходились, пели. Сначала «Интернационал». Потом разные революционные песни. Лукин и его хлопцы-красноармейцы спели новую песню: «Как родная меня мать провожала». Песня очень понравилась. Ее пели три раза.

Инна Холодовская со сцены читала стихотворение «Сакья-Муни».

закончила она под аплодисменты.

А Лукин прочел замечательные стихи «Сын коммунара». И Сергей Иванович разошелся.

— «Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный, динь-бом, динь-бом, путь сибирский дальний!..» — затянул он.