Первый выстрел - Тушкан Георгий Павлович - Страница 158

Юра угрюмо молчал, старался не встретиться с ней глазами, потому что знал — не выдержит. Ведь правда — это Лиза, его Джемма, хорошая и самая красивая Лиза!

— Я подумаю, спрошу, — вздохнув, сказал он. — Но знаешь, революционер обязан отречься от всего личного.

— Я… я отреклась, Юра. Я поссорилась и ушла из дому. Я здесь в саду, потому что дожидалась тебя…

— Куда ты ушла? — испугался Юра.

— К Ганне. Я у нее уже два дня живу. Она хорошая, она все поняла. И Семен тоже. А ты, ты… — И по щекам Лизы покатились слезы. — Я уже работаю. Ганна устроила меня учительницей в школе ликбеза…

Юра потерся лбом о лоб Лизы.

— Я постараюсь, Лиза. Только сейчас нельзя. Я в Феодосию уезжаю. Я там поговорю.

— Ты приказывай… Я докажу. Могу и патрульной пойти.

— А где Осман и его жены?

— Жены переехали в Таракташ, а Осман… бежал.

— Он в банде Гоги?

— В банде! — тихо сказала Лиза.

Они уже входили на крыльцо. Навстречу вышла Юлия Платоновна.

— Юрочка, ради бога, угомонись. Это же ужасно! — Она протянула Юре записку.

«Дурной мальчишка. Кончай свой глупый война. Пусть весь комсомол сидит дома и в лес не ходит. Кто ходит — голову потеряет. Нас будешь стрелять — тебе смерть».

Подписи не было.

— Это он пугает, — сказал Юра и сунул записку в карман.

Юлия Платоновна обратилась к Лизе:

— Наконец-то! Варвара Дмитриевна в истерике. Где ты пропадала?

— Я поссорилась с мамой. Я живу у Ганны.

— Я сейчас же приведу твою маму. Вы должны помириться! — воскликнула Юлия Платоновна.

— Пожалуйста, не надо! Она придет за мной сюда, и мы поссоримся окончательно.

Юлия Платоновна вышла.

— Покажи записку! — Лиза требовательно протянула руку. А когда прочитала, то воскликнула: — Осман! Я знаю. Это почерк Османа.

7

Юра настороженно ехал на Сером по тропинке, вьющейся по склону Георгия. Серый не оседлан. Вместо седла на нем мешок, набитый сеном. Вместо стремян — веревочные петли. На Юре — постолы, а за спиной тощий мешочек: кусок мамалыги, сушеные фрукты, запеченные картофелины. Наган. Он все же взял наган, несмотря на запрещение Сергея Ивановича.

Небо чистое, голубое, и только кое-где по нему неслись с юга белые пухлые облачка. Вот и знакомые ущелья, где когда-то добыто столько зайцев!

Все будет хорошо! С этими мыслями Юра спустился на шоссе. Вот и перекресток. Домик дорожного обходчика пуст, даже рамы унесены. Юра переехал мост и по заросшей тропинке начал подниматься на перевал. Он внимательно оглядывал окрестность. Не было видно ни души. «Если меня задержат, обыщут и найдут наган, что тогда? — думал он. — Конечно, соврать, что теперь у каждого есть оружие. На земле валяется… А лошадь поймал в лесу. Видите, она даже без седла. Простой недоуздок на ней».

Он все время репетировал в уме разговор в случае возможной встречи. В кармане у него лежало золотое обручальное кольцо (отца) и толстые серебряные часы с тремя крышками, как будто для обмена на хлеб. В крайнем случае за эти вещи можно будет откупиться.

Серый поднимался все выше и выше. До перевала оставалось совсем немного. Вот вдали, внизу, уже виднеются красные крыши домов в Отузах. Фу! Кажется, пронесло…

— Стой! — услышал он голос позади.

Оглянувшись, Юра увидел двоих с карабинами в руках. Они поспешно спускались к нему.

«А наган в мешке! Вот дурак!» — промелькнуло в голове, и он что было силы ударил Серого ногами по бокам и помчался вниз. Не заметив длинного сучка приземистой сосны, он наткнулся на него, слетел с лошади и три раза перевернулся, но сознания не потерял.

— Вставай! — Носок сапога больно ударил его в бок.

— От нас не ускачешь! — насмешливо сказал молодой мужчина в папахе, ткнув Юру дулом карабина в грудь.

— Почему убегал? — спросил пожилой, с резкими морщинами на одутловатом, давно не бритом лице.

Третий, похожий на татарина, круглолицый, с оспенными рябинками, добавил:

— Попробуешь еще раз удрать, получишь пулю! Усвоил?

— Усвоил! Очень испугался я! — ответил Юра.

— Морду тебе набить надо, чтобы зря не беспокоил людей! — сказал пожилой.

— Отпустите меня, товарищи!

— Товарищи? Ах ты сволочь! — воскликнул молодой в папахе. И ударил Юру кулаком по уху.

Юра упал. «Вставать или не вставать? — соображал он. — Лучше, кажется, встать». Он медленно поднялся.

— Куда ехал и зачем? — спросил пожилой. — Только не ври, нам с тобой возиться некогда.

Юра быстро соображал: «Сейчас меня обыщут и найдут наган, тогда… Эх, зря не послушал Сергея Ивановича, взял его». Вдруг его осенило:

— В Феодосию. Голодал очень… Есть нечего. Ну, по дороге решил подработать…

— Подработать? — переспросил пожилой.

— Ага! Руки вверх и — отдавай съестное.

Молодой с усиками и круглолицый захохотали. Пожилой тоже усмехнулся и спросил:

— А позвольте вас спросить, чем же это вы намерены были «брать на бога»?

— Наганом!

— Каким наганом?

— А тем самым, какой я украл у красного командира в Судаке.

— У тебя наган? Ну-ка покажи!

Юра вынул из мешка наган. Пожилой повертел его в руках и сказал:

— Ну и ну! Серьезный конкурент! Что делается! Даже мальчишки бандитами становятся. Вот она, советская власть. А кто ты такой?

— Я? Я из симферопольского кадетского корпуса, Костя Гадалов. Нас погнали грузиться на пароход, и я отстал. В Феодосии есть родственники… Очень голодал. Последнее время наганом кормился… Выплакал в ревкоме разрешение идти в Феодосию. Ну, и двинулся туда пешком, думал — доберусь.

— А где коня взял?

— В лесу нашел, неоседланного…

— Что же нам с ним делать, с таким? — спросил молодой.

— Наган отобрать, — предложил круглолицый, — пусть катится на все четыре! В назидание — набить морду. А коня зарезать на мясо.

Серый все время стоял у дороги, смотрел на хозяина. Он прижал уши, когда Юру ударили, и заржал. Белобандит с оспинами подошел к Серому и протянул руку. Лошадь вскинула голову и отошла назад. Юра был спокоен. Он знал, что Серый никому не дастся в руки.

— Встречал кого на дороге?

— Ага! Секрет красных. Я им бумажку из ревкома показал.

— Секреты расставили? Это что-то новое. Тогда вот что. Пойдешь с нашими в штаб и там обо всем этом расскажешь.

— А наган отдадите?

— Ишь какой скорый! Ты, господин кадет, видать, малый тертый. С таким лучше ночью не встречаться…

С Юрой шли четверо. Трое, судя по внешности и по разговору, были офицеры, один солдат. Офицеры продолжали ранее начатый спор.

— Нет, ты мне скажи, до каких пор еще ждать? — сказал офицер помоложе.

— Нервы сдают, поручик? Так недолго и пулю пустить себе в лоб, — отозвался пожилой.

— Я не хочу умирать! Понимаете, не хочу!

— Кто же хочет?

— Бродский хочет. Этим дурацким ожиданием судна он всех нас погубит. И вам, полковник, трудно рассчитывать на амнистию. Как-никак, а вы крупное лицо в контрразведке. А у нас грехи малые…

— Считаю необходимым напомнить, что приказы старших не обсуждаются.

— К черту! То было в армии, а мы не армия. Да, да! Мы сейчас превратились в самых настоящих бандитов. Грабим на большой дороге! Вроде этого мальчишки.

— Голод не тетка!

— К черту! Ведь сдались же красным по амнистии отряды Донецкого, Лукашевича, Белецкого.

— У них не было выхода к морю и тех связей, какие есть у нас!

— Связи! Беспардонное вранье! Сначала обещали десант. Был даже приказ готовиться поддержать десант с моря. А где этот десант, спрашиваю я вас? Нет и не будет. Теперь новое — мы ожидаем судно, которое якобы придет за нами. Но уже три срока прошло!

— Надо ждать. Другого выхода у нас нет. И прекратите истерику! Держите себя в руках!.. А ты, молодой, неженатый незнакомец, что ты скажешь?

— Я? Есть всякому надо!

— Золотые слова!

— Грабить, говоришь, захотел? — язвительно спросил поручик. — Ничего, поживешь с нами, выучишься! Пилявин, ты как насчет амнистии?