Сен-Map, или Заговор во времена Людовика XIII - де Виньи Альфред - Страница 57

Аббат продолжал напевать:

А если мне письмо везете, Не потеряйте, почтальон. Тон, тон, тон. тон, тон, тэн, тон, тон.

— Послушайте аббат, ваши песенки сведут меня с ума! — проговорил Фонтрай.— Неужто у вас имеются куплеты на все случаи жизни?

— Я могу даже подобрать случаи, которые подойдут ко всем куплетам,— ответил Гонди.

— Право, эта песенка мне нравится,— сказал Фонтрай, понизив голос.— Если так, его высочество не пошлет меня в Мадрид со своим чертовым договором, чему я буду весьма рад! Поручение это довольно опасное, ведь перебраться через Пиренеи не так легко, как он думает, да и кардинал стоит там на пути.

— Ах-ах-ах! — воскликнул Монтрезор.

— Ах-ах-ах! — протянул Оливье.

— Что случилось? Ну чего вы заахали? — спросил Гонди.— Что такое увидели?

— Клянусь честью, на этот раз король пожал руку его высочеству; слава богу, господа! Наконец-то мы избавились от кардинала — старый кабан затравлен. Кто возьмется его прикончить? Давайте бросим его в море.

— Нет, это слишком хорошо для него, — возразил Оливье.— Давайте лучше его судить.

— Ну конечно, ведь у нас нет недостатка в обвинительных пунктах против самоуправца, посмевшего прогнать пажа, не так ли? — спросил аббат.

Затем, осадив лошадь, он пропустил вперед Оливье и Монтрезора и наклонился к г-ну дю Люду, разговаривавшему с двумя более степенными на вид господами.

— Ей богу, мне не терпится во все посвятить моего лакея,— сказал он.— Виданное ли дело, чтобы к заговору относились с таким легкомыслием. Великие дела требуют тайны, и стоило бы немного постараться, как из нашего дела получилось бы нечто замечательное. Ведь положение у нас лучше, чем у заговорщиков, о которых мне случалось читать в истории; при желании мы могли бы ниспровергнуть три королевства, но сами все портим своей ветренностью. Какая досада, — право, я всегда буду сожалеть об этом. У меня склонность к подобного рода предприятиям, и я пристрастился к нашему заговору — это благородное дело! Никто не станет этого отрицать! Не так ли, д'Обижу? Не так ли, Монмор?

Во время этого разговора несколько громоздких карет, запряженных четверкой или шестеркой лошадей, ехали по той же аллее в двухстах шагах от этих господ; занавески с левой стороны были подняты, чтобы лучше видеть короля. В первой карете находилась королева; одетая в черное, с вуалью на лице, она сидела в глубине экипажа. Переднюю скамейку занимала вдова маршала д'Эффиа, а у ног королевы примостилась принцесса Мария. Она сидела боком на табурете, подол ее платья и ноги на золоченой подножке, ибо, как мы уже говорили, дверец у тогдашних карет не было. Она тоже старалась разглядеть сквозь деревья короля и часто отворачивалась, ибо ей докучал вид польского воеводы и его свиты, беспрестанно проезжавших мимо на своих конях.

Этот северный владыка был послан польским королем под предлогом переговоров о важных государственных делах, а на самом деле для того, чтобы подготовить мантуанскую герцогиню к браку с престарелым королем Владиславом VI: недаром воевода выставлял напоказ всю пышность польского двора, считавшуюся тогда в Париже варварской и скифской, и вполне оправдывал эти эпитеты странностью восточных одеяний. Познанский воевода был весьма красив собою; он носил, как и его свита, большую бороду, меховую шапку на бритой по-турецки голове и короткую куртку, украшенную алмазами и рубинами; конь под ним был выкрашен в красный цвет и убран перьями. Свита состояла из роты гвардейцев в красных и желтых мундирах и кунтушах с длинными рукавами, небрежно накинутых на одно плечо. Кроме того, его сопровождали польские вельможи, разодетые в золотую и серебряную парчу: у них тоже были бритые головы, а сзади висела прядь волос, придававшая им азиатский, татарский вид. столь же необычный при дворе Людовика XIII, как и вид русских. Женщинам все это казалось немного диким и страшноватым.

Марии Гонзаго докучали низкие поклоны и восточные манеры этого чужестранца и его свиты. Всякий раз, проезжая мимо нее, он считал нужным сказать ей на ломаном французском языке комплимент, к которому присовокуплял неуклюжий намек на королевский трон. Желая отделаться от него, она не нашла ничего лучшего, как поднести носовой платок к лицу.

— Поистине, государыня,— сказала она довольно громко королеве,— от этих господ так неприятно пахнет, что мне становится дурно.

— Надобно все же крепиться и привыкнуть к ним,— довольно сухо ответила Анна Австрийская, но, боясь, что огорчила свою любимицу, поспешила добавить: — Вы привыкнете к ним, как и все мы, а ведь, знаете, по части запахов я очень привередлива. Мазарини говорил мне на днях, что в виде наказания я буду нюхать в чистилище дурной запах и спать на простынях голландского полотна.

Несмотря на эти шутки, королева была очень серьезна и тут же снова погрузилась в молчание. Она откинулась на спинку кареты, закуталась в длинную мантилью и уже ни на что не обращала внимание, по-видимому, дремала под мерное покачивание экипажа. Мария, пристально наблюдавшая за королем, разговаривала вполголоса с маркизой д Эффиа; обе они напрасно старались внушить себе надежду и из дружеского участия обмануть друг друга.

— Поздравляю вас, обер-шталмейстер сидит рядом с королем, он еще никогда не был в такой милости,— говорила Мария.

Затем она надолго умолкала, и экипаж уныло катил по увядшим сухим листьям.

— Да, я с радостью вижу это; король так добр к нему! — отвечала маркиза.

И она глубоко вздыхала.

Опять наступило долгое, томительное молчание; женщины переглянулись и заметили, что глаза у них полны слез. Они не решились больше разговаривать, и Мария, опустив голову, уже не видела ничего, кроме темной влажной земли, убегавшей из-под колес. Грустные мысли всецело овладели ею, и хотя первый королевский двор Европы был у ног того, кого она любила, каждый пустяк пугал ее и мрачные предчувствия невольно омрачали душу.

Вдруг какой-то всадник стрелой промчался мимо; Мария подняла голову и узнала Сен-Мара; он не смотрел на нее, был бледен, как мертвец, глаза его прятались под сдвинутыми бровями и опущенными полями шляпы. Вся дрожа, Мария проследила за ним взглядом и увидела, что он задержался возле группы всадников, которые ехали впереди экипажей и обнажили головы при его приближении. Минуту спустя он отъехал в сторону с одним из них, издали взглянул на Марию и не отрываясь смотрел на нее, пока карета проезжала мимо; затем ей показалось, что он вручил какой-то свиток своему спутнику и исчез в лесу. Спустившийся туман помешал ей видеть, что произошло дальше. Такие туманы довольно часты на берегах Луары. Солнце уподобилось сперва небольшой кровавой луне, окутанной разодранным саваном, а полчаса спустя оно скрылось за такой плотной завесой, что Мария с трудом различала первых двух лошадей, впряженных в карету, и всадники, проезжавшие на расстоянии нескольких шагов, казались ей сероватыми призраками. Ледяные испарения превратились скоро в пронизывающую изморось, тлетворным облаком повисшую в воздухе. Королева усадила прекрасную мантуанскую герцогиню подле себя; она велела повернуть обратно; медленно, в полном молчании, карета направилась в Шамбор. Вскоре звуки рогов возвестили об окончании охоты и стали созывать отставшие своры; охотники быстро проносились мимо кареты, отыскивая дорогу в тумане и громко перекликаясь. Мария различала то лошадиную голову, то чей-то темный силуэт, возникавший из унылой лесной мглы, и напрасно силилась уловить обрывок какого-нибудь разговора. Вдруг ее сердце учащенно забилось — звали г-на де Сен-Мара. «Король требует господина обер-шталмейстера, — слышались восклицания,— куда он пропал?» Кто-то сказал, проскакав мимо: «Сен-Мар заблудился». От этих простых слов она затрепетала, ее смятенное сердце придало им зловещий смысл. Горестные мысли преследовали ее до самого замка, и по приезде она поспешила удалиться в отведенные ей покои. Вскоре она услышала шум — это вернулся король с Гастоном Орлеанским; затем в лесу раздались выстрелы, но вспышек пороха не было видно. Напрасно Мария глядела в узкие окна: они были словно завешены извне белым полотном, не пропускавшим дневного света.