Весна в Карфагене - Михальский Вацлав Вацлавович - Страница 46

Машенька встала на мраморный пол, приятно холодящий босые ступни, особенно ссадины на пальцах, и пошла к двери, обозначенной лишь высокой белой аркой. Анфилада белых комнат тянулась довольно далеко, и нигде не было ни души.

– Мадемуазель, вы ищете ванную? – вдруг негромко раздалось за ее спиной.

Машенька вздрогнула и повернулась на голос – это была горничная Клодин.

– Да, мадам, если можно, – миролюбиво согласилась Машенька, хотя еще секунду назад и не помышляла о ванной.

– Мадемуазель! – строго поправила ее Клодин, горделиво блеснув маленькими черными глазками.

– А-а, хорошо, мадемуазель.

Тридцатипятилетняя горничная Клодин носила свою непорочность, как орден Почетного легиона.

– Вам помочь? – спросила горничная, проводив Машеньку до дверей ванной.

– Спасибо, не надо.

Ванная комната, стены которой были облицованы белым мрамором, а пол вымощен розовым, поражала размерами, никогда в жизни Машенька не видала подобных. Первым делом она взглянула в громадное зеркало, отразившее ее во весь рост. Присмотрелась к лицу. Лицо в зеркале было вроде бы прежнее, то, которое она знала, но чужое. Такая же гладкая, чистая кожа, как и раньше, те же лоб, нос, губы, шея, все чистенькое, видимо, ее помыли, перед тем как положить в постель. Да, лицо было то же самое, будто бы такое же юное, как всегда, и в то же время лет на десять старше… Глаза были другие – вот в чем дело, вроде такие же дымно-карие, чуть раскосые, но не было в них прежнего света, а какая-то отчужденность, спокойная холодность, даже пустота. Да, глаза были пустые – вот в чем секрет… Это не испугало и не удивило Машеньку, ей было как-то все равно.

Купание освежило ее, махровая простыня порадовала своей шершавой свежестью; на белые мраморные стены было приятно смотреть, было приятно отражаться с головы до пят в огромном зеркале, видеть капельки воды на своем лице – каждый миг жизни стал физически ощутим так остро, так радостно, как было с ней только однажды, когда после давки на Севастопольской пристани и после ее чудесного спасения она вдруг проснулась в каюте линкора "Генерал Алексеев", который уже давным-давно был в безопасном открытом море. Да, тогда к ней явилось похожее чувство обладания жизнью – каждым своим вздохом, взглядом, мановением пальца и движением бровей. Тогда было так. И сейчас так. А может быть, еще острее.

В дверь ванной комнаты отрывисто постучали, и тут же вошла Клодин с нежно-розовым махровым халатом.

Машенька глянула в зеркало на свои косы, до этого она как-то не обратила на них внимания. Косы были заплетены аккуратнейшим образом.

– Да, мы с госпожой Николь причесали вас и заплели косы, – перехватив ее взгляд, сказала Клодин. – Было много песка и водорослей. У вас прекрасные волосы – это большое счастье для женщины.

– Наверно, – согласилась Машенька и взглянула на горничную: не лысая ли она? Оказалось, что нет. Волосы у Клодин были просто роскошные – золотистого цвета, кольцами, ниже пояса.

– О-о, а какие дивные волосы у вас, мадемуазель Клодин! Настоящее чудо! – искренне восхитилась Машенька и навсегда завоевала себе союзницу.

– Мадам Николь приготовила вам на выбор несколько платьев и все прочее, пойдемте глянем, – предложила Клодин.

Машенька выбрала легчайшее бордовое платье с длинными рукавами, чтобы прикрыть царапины на руках, и туфельки такого же цвета.

– Мадемуазель, – вдруг оживилась Клодин, – если вы не против, давайте заколем вам в волосы алую розу. Тогда во всей Бизерте не будет вам равной! – И, не ожидая, что скажет Машенька, горничная с удивительным при ее полноте проворством бросилась в сад и быстро вернулась с розой. – Мадемуазель, я вас умоляю! Разрешите?

– Пожалуйста, если вам нравится…

Клодин ловко приколола розу к Машенькиным волосам.

– Королева! – всплеснула руками Клодин. Оказывается, она умела радоваться за других и не все делала из милости. – Мадемуазель Мари, – добавила она церемонно, – мадам Николь приглашает вас к обеду, тет-а-тет!

– Хорошо, ведите.

Госпожа Николь ждала Машеньку в белой столовой.

– Салют, Мари, ты прелестно выглядишь! – как старую подружку, приветствовала Машеньку губернаторша. – Слушай, я умираю с голоду! Ничего, если нам подадут баранину по-бордоски? Я заказала на свой риск, ты любишь?

– Баранину – да, а по-бордоски – не пробовала, – с полуулыбкой спокойно отвечала Машенька. Только сейчас она почувствовала, как хочет есть, аж слюнки потекли при слове "баранина".

– У меня повар очень медлительный, но знаток своего дела. Мы его специально выписали из Марселя. Да ты садись за стол, сейчас принесут. А хочешь аперитивчик?

Машенька отрицательно покачала головой.

– Правильно, я тоже не люблю перебивать аппетит.

Стол был сервирован на две персоны и накрыт розоватой скатертью с такими же салфетками на ней. Машенька первый раз пристально взглянула на Николь, благо та отошла от стола посмотреть в окно на дорогу – не едет ли муж, который обещал быть к обеду, но неточно, поэтому для него и не поставили

прибор.

"А она прехорошенькая, – отметила Машенька, – фигурка точеная, высокая шея, чистая, белая кожа, ходит очень грациозно, умеет ходить…"

– Нет, он наверняка не приедет, – сказала о муже Николь, присаживаясь к столу.

Машенька разглядела и глаза Николь – большие, темно-карие, с тяжелым металлическим блеском, и зубы, чуть крупноватые, но белые, ровные, и яркие полные губы.

Лакей прикатил тележку с блюдом баранины, от нее шел такой дух, что у Машеньки закружилась голова.

– Ты знаешь, Мари, у меня родители живут под Бордо. Папа – прекрасный кулинар, лучший в нашей деревне. Ох, мы и любим поесть! Это у нас фамильное. Я обожаю мясо! Я обожаю рыбу! Я обожаю сыр! Ой-е-ей, какие сыры варит моя мама! У нас своя сыроварня. А какие вина давит папа! У нас несколько солнечных склонов отличных виноградников. Сейчас мы попробуем наше домашнее «бордо» под сыр, а?

– Да, мадам.

– Ой, ради всего святого! Не называй меня мадам! И на «вы» не называй. Зови просто Николь. А то я чувствую себя такой старухой! Договорились?

– Да, ма… да, – засмеялась Машенька, – договорились!

Бараниной по-бордоски оказалась слепленная в большой оковалок и перевязанная бечевкой мякоть баранины, фаршированная ветчиной и филе крохотных анчоусов, обваленная в толченой петрушке, луке, политая красным вином и коньяком и в довершение запеченная на сале на медленном огне с луком, морковью и ломтиками телятины.

И Николь и Машеньке только одного мяса лакей положил граммов по семьсот, не считая гарнира из молодого картофеля и зелени. Машенька сначала испугалась, но когда начала есть, то поняла, что справится.

– Да, я деревенская. Родители до сих пор работают с утра до ночи. У них, конечно, теперь есть с десяток работников и прислуга, я этим обеспокоилась, но они у меня такие, что минуты не сидят сложа руки, – продолжала болтать Николь, умудряясь при этом жевать. – Ах, какое мясо, ай-я-яй!

– Да, очень вкусно, – согласилась Машенька.

– Мустафа! – хлопнула в ладоши Николь. – Пойди позови Александера.

Лакей повиновался и вскоре ввел в столовую тщедушного старичка в белом поварском колпаке и белом фартуке.

– Александер, графине нравится баранина по-бордоски, – торжественно произнесла Николь. – Я довольна тобой!

Маленький старенький Александер почтительно, но лишь чуть-чуть склонил голову набок, чтобы не свалился стоячий колпак, и прикрыл веки, словно сощурился от удовольствия, при этом кончик его длинного носа так и крутился, привычно вынюхивая пространство перед собой.

– Оба свободны. Сыры подадите через четверть часа – и ни минутой раньше, ни минутой позже. Их надо хвалить, – снисходительно добавила Николь, обращаясь к Машеньке, – они у меня как дети!

Машенька наелась так, что у нее перед глазами полетели блестящие мушки.

– Ты передохни, это у тебя с голоду, – успокоила Николь. – Чуточку отдохнем и еще что-нибудь съедим!