Далеко от Москвы - Ажаев Василий Николаевич - Страница 145

Беридзе предложил это с серьезным видом, но Таня с сомнением покачивала головой, угадывая шутку. Тополев вдруг тихо и как-то сердечно рассмеялся.

— Чему вы смеетесь, Кузьма Кузьмич? — спросила Таня. — Вы знаете эту желудочную историю?

— Нет, не знаю. Я закрыл глаза, и мне показалось, будто мы сидим в уютной комнате за вечерним чаем.

— Похоже, — с усмешкой подтвердила Таня. — За вечерним чаем старшие рассказывают младшим истории из своего темного прошлого, Георгий Давыдович расскажет о победе желудка над сердцем, а тогда и ваша очередь.

Беридзе ничего не успел рассказать. В неожиданно открывшийся люк влетели брызги воды, сверху заглянул Полищук:

— Попрошу сменить команду. Товарищу Тополеву и Татьяне Петровне лучше, пожалуй, не беспокоиться.

Кузьма Кузьмич, оставшись с Таней наедине, по-отечески привлек ее к себе.

— Трусишь, дочка?

— Нет, Кузьма Кузьмич. В тайге я приучила себя ко всему. Когда особенно трудно бывало, я думала: на войне смерть все время над толовой. Сейчас я не чувствую реальной опасности, потому что я с вами, Георгием Давыдовичем и Алексеем. В такой компании невозможно унывать. Наоборот, хочется помочь сохранить твердость.

— Неприятно испытывать собственную беспомощность, — вздохнул старик. — Вот сиди и жди: может, вывезет кривая.

— Ничего, Кузьма Кузьмич, кривая вывезет, — теперь уже Таня успокаивал Тополева, хотя он беспокоился не за себя.

По небу метались темные тучи. Пролив кипел белой пеной, и в ней почти невидимы были льдины, зажавшие катер. Команда Полищука отдыхала, греясь в моторной. Сам он бессменно стоял на вахте. По его сигналам инженеры и Кондрин, то тут, то там орудуя шестами, старались оттолкнуть налезающие льдины. На палубе трудно было держаться. Ветер вырывал длинные тяжелые палки из рук и грозил стащить в пучину и людей. Катер, будто скорлупка, вдруг поднимался на гребень неизвестно откуда взявшейся водяной горы и стремительно падал вниз, в пропасть.

— Берегись! — предупреждал Полищук, приникая к борту.

Поток воды пронесся над катером. Полищук выпрямился и нацелил шест. Инженеры и сержант тоже неутомимо работали шестами. Взгляд Полищука снова упал на Кондрина: бухгалтер выронил шест и судорожно держался за поручни.

— Уходите прочь отсюда! К черту! — зло крикнул Полищук.

— Товарищ Беридзе, разрешите ему побыть в каюте, — обратился сержант, кивнув на Кондрина. — Здесь он мешает, противно на него смотреть.

— Хорошо, — согласился Беридзе.

— Идите вниз, в каюту! — приказал сержант Кондрину.

Тот, охотно повинуясь, начал медленно и осторожно пробираться к люку.

— Что с ним будете делать, если придется оставить катер? — спросил Ковшов.

— Буду вплавь доставлять на берег, по возможности. Товарищ Полищук даст моряка на подмогу.

— Ветер может спасти нас ото льда! — уверенно сказал Полищук. — Только бы не разыгрался шторм.

Запыхавшиеся, возбужденные и мокрые, Алексей и Беридзе вернулись в каютку. С их одинаковых резиновых дождевиков на пол струйками стекала вода.

— Какие вы оба разные и какие похожие! — промолвила Таня, откровенно гордясь ими. Ей от души хотелось сказать им что-нибудь хорошее.

Инженеры оглядели друг друга и сели рядом. Кондрин устроился на лестнице, поближе к выходу. Он был напуган, подавлен и не скрывал этого.

— Чем же мы похожи? — мягко спросил Беридзе, не сводя глаз с девушки. Накинутая на голову косынка как-то по-новому украшала ее.

— Один знакомый моряк рассказывал мне в Рубежанске о настоящем кораблекрушении. — Таня сделала ударение на слове «настоящем». — В Охотском море шторм настиг небольшое наше судно. Из всего экипажа спаслось только трое...

Таня внимательно наблюдала за спутниками. Алексей совершенно спокоен, даже, пожалуй, равнодушен к происходящему. Тополев улыбается своим мыслям, расправляя усы. Кондрин с таким видом озирается вокруг, словно ждет, что каютку вот-вот раздавит. А Беридзе озорными глазами глядит на вывеску «Не курить» и, закуривая, протягивает ей папиросы. Таня неумело прикуривает, приблизив свое лицо к его лицу. Наверху Полищук опять стреляет... Нервно стучит мотор...

— Кораблик наш скрипит, можно подумать, что на его бортах нет железной обшивки, — сказал Беридзе.

Таня засмеялась и закашлялась, захлебнувшись дымом.

— Никогда не лгите, Георгий Давыдович, ваша ложь очень уж заметна. Кораблик скрипит именно, потому, что у него на бортах нет никакой железной обшивки.

— Вы рассказывали о настоящем кораблекрушении, — напомнил Кузьма Кузьмич.

— Они боролись за жизнь, но без страха перед смертью. Тот, кто передавал мне историю — это был один из трех спасшихся, — сказал фразу, которая меня поразила: «Если человеку грозит опасность, даже гибель и ему это известно — он должен собрать волю в кулак и ничего не бояться. Тогда все, что дорого ему в жизни, поможет стать твердым и сильным. Он не потеряет человеческого достоинства в последнюю минуту и умрет с честью».

Кондрин с тоскливым недоумением повернулся к Тане.

— Молодцом, черт побери! — прохрипел Кузьма Кузьмич. Он успел простудиться, пока стоял на палубе. Его восхищало мужество девушки, старавшейся подбодрить их, мужчин.

— Чепуха и глупость все этот — подал свой скрипучий голос Кондрин.

Покрасневшими маленькими глазками он с неприязнью оглядывал спутников. Они не обращали на него внимания, будто его и не было здесь. Только Таня не удержалась.

— Что чепуха и глупость? — спросила она.

— Все, что вы тут мелете, честная компания. Ничего такого хорошего в жизни не бывает. Каждому дорога своя шкура, и все боятся смерти. Ведь и вам не хочется тонуть-то! Сейчас вы любезные друзья-товарищи потому, что надеетесь на опасение. А если придет час, перегрызетесь из-за спасательного круга.

Таню это внезапное выступление поразило и смыслом сказанного, и, еще больше, тоном — злым и убежденным. Она с презрением смотрела на него, и он не выдержал ее взгляда.

— Никто из нас не собирается грызть друг друга, — сказала она. — Наоборот, рады будем подать друг другу руку помощи. Плохо ваше дело, если вы так думаете. Значит, вы способны отнять у товарища спасательный круг.

Кондрин хотел что-то сказать, но его испугал толчок, от которого катер на мгновение лег набок. Рев ветра усилился.

— Шторм, товарищи, — сказал Беридзе.

Катер снова тряхнуло. Таня и Алексей не удержались на своих местах. Девушка упала на грудь сидевшего против нее Беридзе, Алексей на Тополева. Беридзе не удержался и поцеловал Таню. Кузьма Кузьмич прошептал на ухо Алексею:

— Готов отдать свою старую жизнь, лишь бы ты, дружок, остался жив.

Этот не замеченный Кондриным эпизод взволновал всех остальных пассажиров. Преодолев смущение, Таня попросила Тополева:

— Расскажите что-нибудь, Кузьма Кузьмич.

— Что именно?

— Ну, хотя бы... о первой любви расскажите.

— Трудная для меня задача. Из меня выветрились все воспоминания. И не помню уж, была ли у меня первая любовь? — старик говорил шутливо, глаза его поблескивали. — Долгие годы жизни все вымели из памяти. Это как большой взрыв в лесу: стояли деревья, пели птицы, и вдруг людям понадобился взрыв. И вот никакого леса нет, торчат из земли только голые мертвые стволы. И я — как мертвый ствол когда-то зеленого дерева.

Беридзе глянул на Ковшова — тот понял его без слов. Инженеры поднялись по лесенке, — с усилием откинули люк. Грохот шторма ворвался в каютку. Кондрин тоже сделал два шага по ступенькам. Его обдало водой. Над самой головой с треском захлопнулась крышка. Бухгалтер поспешно вернулся. Таня с усмешкой наблюдала за ним.

Беридзе и Алексей кое-как добрались до Полищука. С мрачным сине-белым лицом он отрывисто кричал инженерам:

— Все-таки подтягиваюсь к берегу! Немного бы еще продержаться!.. Мотор отказывает! Но из плена вырвались! Без купанья не обойтись!.. Подготовьте старика и Таню! Лишнюю одежду долой! Берите спасательные круги!

В каюте качало и встряхивало так, что трудно было усидеть, даже держась обеими руками. И тем не менее стены каюты показались инженерам защитой от шторма. Так застигнутый пургой путник видит спасение от снежных вихрей в случайно подвернувшемся шалаше. Беридзе встретился взглядом с Таней и улыбнулся ей.