Мерило истины - Злотников Роман Валерьевич - Страница 64

— Тут любой заведется, — откликнулся Мазур. — Ты ролик видел? Эта тетка из детдома, которая гикнулась… вроде мать его, насколько я понял. Ну, может, не настоящая, а приемная или как там у них правильно называется… На защиту своего детдома встала — и вон как… Насмерть уходили, мусора-гады.

— А жалко его все-таки, Гуманоида, — неожиданно проговорил Бурыба. — Нет, на самом деле… Сам по себе-то он парень хороший.

— Только с придурью, — проворчал под нос Гусь.

— Было б дело на гражданке, я б лично с ним поближе пообщался.

— И я, наверно, — сказал Кинжагалиев, который, кажется, и сам думал о том же.

— Да чего вы заладили: хороший, хороший… — не выдержал снова Гусь. — Да хоть бриллиантовый, это к делу не относится! Вы о главном-то не забывайте! Он духовенство взбаламутил! По авторитету нашему бил! С баблом в этом месяце пролетели опять же! Теперь весь месяц на топоре сидеть… Он против порядка нашего попер, вот что! А меня этот порядок очень даже устраивал! И вас тоже! Значит, Гуманоид — враг! — убежденно заявил Гусев. — Да?

— Никто с этим не спорит, — сказал Кинжагалиев. — Только достойного врага уважать никому не запрещается.

Несколько минут никто ничего не говорил.

— Наливай давай, — пихнул Мазура Кинжагалиев.

— Я не буду, — поднялся на ноги Бурыба.

— Чего это?

— Не хочу…

Проговорив это, Бурыба двинулся к двери.

— Ты куда, братан? — кинул ему в спину Кинжагалиев.

— Спать пойду, — не оборачиваясь, ответил тот.

Уже у двери он все-таки обернулся.

— А полгода назад вы бы насчет Гуманоида другое мнение имели, — сказал он. — А, парни? Отношение к людям у нас ведь от ситуации зависит.

Когда он вышел, Киса, Кинжагалиев, Мазур и Гусь выпили. Приободрившийся после ухода Бурыбы Гусь хлопнул Мазура по плечу:

— А давайте Двуху позовем! Он вас точняк развеселит. Помните, какие истории травил, а?

Мазур нахмурился, выпятил нижнюю челюсть:

— Да ну его. Неохота.

— Давай, давай! Сгоняй за ним!

— А чего я-то? Сам и сгоняй!

— Я бухло мутил, я вам еще и скомороха доставай?

Мазур вздохнул и поднялся. Никто не стал его ни отговаривать, ни дополнительно подначивать. Он еще раз вздохнул и вышел из каптерки. Вернулся он скоро и один.

— Ну? — вопросил Гусь.

— Не хочет он, — отведя глаза, сказал Мазур.

— Как это?

— Да вот так. Не хочет.

Киса покрутил головой. А Кинжагалиев почему-то усмехнулся.

— Это что ж такое, пацаны? — Гусь поднялся и развел руками, демонстрируя крайнюю степень недоуменного возмущения. — Да за кого они нас держат? Это же… Во распустились! А завтра они нас пинками по части гонять будут, да? Киса, что молчишь?

Киса пожал плечами.

— Ермен?

— Да отвали ты! — зло бухнул сержант Кинжагалиев. — Надоел, честное слово. Утрясется маленько — все само собой на свои места встанет. Что нам, в самом деле, воевать, что ли, с ними? Враги они нам, что ли? Помнишь, Кис, как Гуманоид про войну-то говорил? Ведь, если вдуматься, так оно все и есть… Грызем друг друга, как… — Кинжагалиев замолчал, крякнул и потянулся к бутылке.

Гусь некоторое время изумленно смотрел на Кинжагалиева. Потом опустил голову, посидел немного, жуя пустыми губами, глядя в пол. Механически выпил протянутый стакан. И поднялся.

— Братан, пойдем-ка покурим, — негромко обратился он к Мазуру. — Дело есть.

— Ну, пойдем… — без особой охоты согласился тот.

— Эй, Гусяра! — предостерегающе пробасил Кинжагалиев. — Я тебе сказал: давай, заканчивай свои дела. А ты сиди! — приказал он Мазуру. — Плесни еще всем лучше.

— Мне — полную, — уже не весело, а с угрюмым вызовом потребовал Саня Гусев.

С натугой, в несколько приемов, проглотив стакан водки, Гусь отдышался.

— Ну и сидите, нудите, — сказал он. — А я пойду. Дела не ждут.

— Я тебя предупредил, — угрожающе произнес сержант Ермен Кинжагалиев. — Замутишь опять подлянку, перед всеми отвечать будешь.

— Ладно, ладно… — Гусь улыбнулся со злинкой. — Не боись. Все нормально будет.

Это воспоминание, полдня маячившее туманной картинкой где-то на периферии сознания сержанта Бурыбы, к вечеру засветилось явственней.

…Дотлевал, потрескивая петардами и хлопушками, первый январский день. Синий и чистый морозный вечер встретил семнадцатилетнего Кольку Бурыбу, вывалившегося из подъезда «хрущевки», с первого по последний этаж пропитанной запахами жареного, «оливье» и спиртного. Кольку Бурыбу пошатывало. Ему смертельно хотелось принять душ и завалиться спать. Впрочем, добредя до автобусной остановки, Колька несколько приободрился, можно сказать, пришел в себя. Потому решился вложить весь наличествовавший у него капитал в бутылочку пива, рассудив, что расстояние в три остановки, отделявшее его от дома, он вполне способен преодолеть и на своих двоих. К тому же, идти, потягивая на ходу пивко, безусловно, веселее, чем проторчать четверть часа на остановке, да потом еще и трястись в тошнотворно душном «пазике» среди похмельных сограждан…

Примерно на середине дороги навстречу Кольке свернул с проезжей части, тяжко бултыхнувшись на бордюре, «бобик» с буквами ППС на борту. С заднего сиденья «бобика» выскочил полицейский. Умудренный опытом общения с правоохранительными органами Бурыба мысленно чертыхнулся, залпом опрокинул в себя остатки пива, а пустую бутылку швырнул в ближайший сугроб. Заготовленную заранее фразу: «Все, командир, уже никто ничего не распивает!» — он проговорить не успел. Полицейский крепко схватил Кольку за шиворот и развернул к машине.

— Этот? — спросил полицейский.

Дверца заднего сиденья все еще была открыта. Из полутемного салона глянула на обомлевшего Бурыбу какая-то растрепанная тетка с красным мокрым лицом.

— Этот… — плаксиво подтвердила она. — А, может, и не этот… Кто их разберет, все друг на дружку похожи, все одеваются одинаково, сволочи…

— Внимательней посмотрите! — потребовал полицейский.

— Ну… не знаю я…

— Разберемся, — пообещал полицейский и вдруг умелой подсечкой сбил Кольку с ног…

Дар речи вернулся к Бурыбе, когда его, закованного уже в наручники, «бобик» повез куда-то в пугающую неизвестность.

— Что происходит-то?! — закричал он, рванувшись вправо-влево. — Что я сделал?! Я ни в чем не виноват!

Сидящие по обе стороны от него полицейские (тетку пересадили вперед) промолчали. Бурыба снова протестующе завопил, но добился только того, что ему чувствительно саданули локтем в бок и настоятельно рекомендовали не трепыхаться.

— В отдел приедем, там и поговоришь, — сказал ему полицейский справа. — Раз не виноват, то почему паникуешь?

— Разберемся, — снова пообещал полицейский слева.

«Разбирательство» началось минут через десять. Капитан, высокий, безразлично-вежливый мужчина с густыми усами и в очках, очень похожий на учителя истории из Колькиной школы, задавал пристегнутому наручниками к батарее Бурыбе короткие вопросы: «Имя?.. Фамилия?.. Адрес?..» — и умело щелкал по клавиатуре. В самом начале разговора он послал наряд в квартиру, где Колька с компанией друзей отмечал Новый год. Наряд вернулся быстро.

— Бухие все валяются, дверь нараспашку, — с явным удовольствием рассказал тот самый полицейский, который «принял» Бурыбу на улице. — Никто толком ничего сказать не может: в котором часу задержанный покинул квартиру… и вообще, находился ли он всю ночь там или не находился, только на часок заходил…

— Я всю ночь!.. — начал было снова кричать Колька, но тут на столе зазвонил телефон, и под строгим взглядом опера Бурыба замолчал.

— Да, — заговорил в трубку капитан, — да, по горячим следам… Алиби нет, потерпевшая опознала… Похищенное, правда, не обнаружено — успел скинуть. Пока в отказ идет… Оформляем уже…

Этот деловой доклад по телефону, этот бесстрастный голос, которым говорил капитан, подействовал на Бурыбу как неожиданный и сильный удар по голове. Он уставился на опера, разинув рот.