Крестьянский сын - Григорьева Раиса Григорьевна - Страница 51

А женщина рассказывала далее про то, как допрашивали старика, как то битьём, то хитростью пытались узнать у него, где находится его младший сын, которого называли то щенком и волчонком, то сынком — когда старались подольститься к отцу. Из допроса выходило, что парнишка им очень досадил. Они пытались внушить старику, что если он сам выдаст, где прячется сын или где стоит отряд, в котором он воюет, то этим спасёт ему жизнь. Потому что тогда мальчишку только запрут, чтоб не безобразил больше, пока война кончится, а худого ему ничего не сделают. А старик всё молчал. И только раз, когда офицер назвал его сына разбойником, возразил, что уж если его мальчонка, который никогда никого не обижал, против них разбойничает, значит, вся земля вздыбилась против их неправды.

Потом они ещё спрашивали, где он прячет старшего сына, дезертировавшего из армии. И эти новые вопросы не испугали старика, а обрадовали. Потому что он раньше не знал, что старший его сын дезертировал из армии Колчака. Об этом он им сказал. Его опять били, но так ничего и не услышали.

Женщина, глядя на слушающих её партизан — а их уж несколько человек присело вокруг неё, — своими исплаканными синими глазами, то прерывала рассказ, беззвучно глотая слёзы, то вспоминала какую-то упущенную подробность и начинала сначала. Так она вспомнила — офицер допытывался: кто ещё из односельчан старика ушёл в партизаны, кто им помогает. И ещё называл разные фамилии, спрашивая: а такого-то знаешь? А такой-то где? На что старик ответил тоже один только раз: «Моей совести, ваше благородие, не пытай. Зря мучаешься», а потом опять замолчал.

Когда она кончила говорить и объяснила, где колчаковцы зарыли тело казнённого ими человека, вокруг долго молчали. Карпо Семёнович глубоко задумался. Потом спросил вполголоса, не упомнит ли женщина, как звали того человека и откуда он родом.

— А я не сказала? — удивилась та. — Как же не упомнить! Перед той самой минутой, как ему из избы выходить, я шепнула: «Скажи, мол, как звать, кого в церкви помянуть?» А он мне: «В церкви — без толку, а людям скажи, кланялся, мол, им коновал Байков Егор».

Костя проснулся с ощущением, будто его зовут. Явственно слышал, как глухо, с волнением называли его фамилию: «Байков, Байков». И не один голос, а несколько. Он поднялся — нет, не зовут. Наоборот, почему-то отводят глаза…

Потом был митинг над свежей могилой Костиного отца. Тело его партизаны вырыли с того места за селом, где оно было закопано колчаковцами, и перенесли на кладбище. Здесь, над могилой, прощальным залпом отсалютовали ему партизанские винтовки.

Речь Говорил Игнат Васильевич. Не понимал Костя, который с удивительной ясностью всё замечал, ощущал, чувствовал, зачем так громко, каким-то отчуждённым голосом выкрикивает свою речь командир. Рот жёстко и ломко кривится при каждом слове, обветренное лицо с натянувшейся на скулах кожей морщится, будто Гомозову больно произносить эти много раз говоренные и слышанные слова: мировая революция, беззаветный герой, мучители народа, вечная память. И выкрикивает он их так, будто его должны услышать не только люди, что стоят вокруг — партизаны отряда и жители села Мочаги, — а стотысячная толпа.

Косте было невдомёк, что его боевой командир за громогласно вдохновляющими, ставшими, в общем, привычными словами, прячет своё жгучее, душевное своё горе о погибшем друге, глубоко им уважаемом человеке. И если бы вместо митинговой речи произнёс он простое: «Прощай, Егор Михалыч», то нервы бы не выдержали напряжения, боли всех потерь последнего времени.

Но нет, командир держится. Будто помогая себе произнести каждой новое слово, он всякий раз сильно взмахивает крепко сжатым кулаком. Ветер подхватывает его голос, несёт над заросшим кустами бузины и рябинками погостом к селу, за село.

Рядом с Костей плакала, не выбирая слёз, та высокая тётка с голубоватым лицом, ещё какие-то женщины. Стояли, насупившись, партизаны. Костя не плакал. Чётко, навечно отпечатывались в нём звуки, краски, сам воздух этого тяжкого дня.

Запах мяты

Отряд Гомозова получил задание участвовать в партизанском рейде на Каменск. Этот город был не только хорошо укреплённым крупным пунктом, но это был порт, захватив который можно было бы получить господство над большим отрезком Оби. Ощутимо важная, каждому понятная цель вдохновляла бойцов. Кроме того, многие партизаны-гомозовцы были из тех мест, из Каменского уезда. Теперь они участвовали в боях за освобождение своих собственных сёл. И это придавало особые силы и рвение. Через две недели непрерывных боёв, заняв Ступиху, вышли на дорогу, прямо ведущую на Каменск. Накануне из Ступихи ушёл военный обоз противника со специальным отрядом, забиравшим у крестьян всё дотла. Муку, зерно, шерсть, кожи, одежду — всё, чем богато было это цветущее село, — грузили на подводы, которые отбирали во дворах и присоединяли к своему обозу. Стояла пора уборки, у многих хозяев уже были свезены в риги снопы, у иных было и свежеобмолоченное зерно — грабители ничего не оставляли ни в зиму, ни на семена. При обозе, как рассказывали крестьяне, было всего человек тридцать, но все вооружённые, и при них — пулемёт. К тому же они в случае сопротивления могли вызвать на подмогу карателей…

О том, куда из Ступихи направился этот обоз, очевидцы рассказывали разное. Одни говорили, на запад, то есть прямиком на Каменск пошёл, другие — на Головлёво, то есть южнее, третьи — на восток, где верстах в сорока отсюда лежало село Поречное.

Гомозов, выслушав все эти толки, стал держать совет с комиссаром отряда. Нужно было во что бы то ни стало догнать обоз и вернуть ограбленным их имущество. А для этого надо наверняка знать, где обоз находится сегодня, где будет завтра. По всем направлениям, указанным жителями Ступихи, срочно посылать разведку.

В избе во время разговора командира с комиссаром находился командирский связной. Костя дратвой затягивал оторвавшуюся подмётку на сапоге и внимательно прислушивался. Теперь он положил свою работу на лавку и как был, одна нога в сапоге, другая — босая, вытянулся «смирно» перед Гомозовым:

— Товарищ командир, меня — в Поречное, а? Пошлите, Игнат Василич!

— Тебя-то? — Гомозов на минуту задумался. — Тебя-то, выходит, и нельзя. — И с изменившимся, каким-то очень домашним выражением лица тихо повторил: — Нельзя, сынок. Дома тебя каждая собака знает. Иная, глядишь, и укусит. Показал же какой-то варнак на Егора Михалыча…

Это был ещё не приказ, а только разговор. Гомозов, по-видимому, и сам ещё раздумывал.

— Я крадчи, никто не увидит. Маму проведаю… А, Игнат Василич?

Командир решал задачу: пошлёшь Костю или хоть того же Гараську Самарцева — рискуешь. Потому что их там слишком хорошо знают. Чужого пошлёшь — опять рискуешь. Потому что он не знает села. А Костя — никто другой, кроме него, не смог бы с такой ловкостью проникнуть в любой закоулок Поречного и тут же исчезнуть из него.

— Товарищ командир, я как свят дух, невидимо и неслышимо…

— И коня святым духом сделаешь?

— Танцор и сами знаете какой умный!

«Агафья Фёдоровна, хороший человек, потеряла мужа, бедолага. Хоть на часок радости — свидание с сыном…»

— Поедешь!

Вскоре из Ступихи по трём разным направлениям выехало трое разведчиков. Всем троим одно задание: в пункте назначений пробыть не больше суток. Если, конечно, кто сразу разведает обоз, то сразу и вернётся. Но если ждать, то не больше суток. За сутки, как бы грабители ни отклонялись с дороги, они всё равно прибудут в один из этих пунктов. И, значит, один из трёх разведчиков обязательно вернётся с донесением про обоз. Задержаться более назначенного срока каждому из разведчиков разрешается только при крайне важных обстоятельствах. В том случае, если кто из трёх не вернётся к послезавтрашнему полдню, тому навстречу и в поддержку будет выслана вспомогательная группа, партизанский разъезд…

Странно выглядит родное село, когда после долгого отсутствия въезжаешь в него ночью как чужой, остерегаясь любого взгляда, любой встречи. Костя поравнялся с местом, где было подворье кузнеца. Печная труба, которая одна торчала после пожара, теперь пообвалилась, пепелище глядело черно и печально. Две кошки одна за другой выскочили оттуда и, хищно мяукая, побежали, догоняя друг друга. Костя придержал коня, постоял немного и спустился к речке. Потом спешился и осторожно повёл за собой Танцора огородами, перепрыгивая через плетни. Узнавал знакомые места и радовался этому. Пожалуй, мог бы пройти здесь с закрытыми глазами. Вот здесь, Костя помнит, плетешок обвалился ещё в прошлом году. До сих пор никто не поправил. Чей же это? Ага, вспомнил: Кондрата Лихая Година огород. А вон и дом Кондрата наверху. Спят ли там? Знать бы, по чьему доносу схватили отца, из каких окон подглядывает предатель… Но как узнать? Кругом тихо. Спит Поречное. Костя идёт дальше. А на этом вот огороде всегда капусту сажали. И сейчас крепкие кочешки белеют круглыми боками. На один Танцор наступил копытом, в тишине хрустко лопнули сочные листья.