Крестьянский сын - Григорьева Раиса Григорьевна - Страница 56

56

А топот сзади всё слышнее. Кажется, Костя даже слышит тяжёлое конское дыхание. Или это сам дышит так громко? Нет, не убежать ему. На ходу выдернул из кармана заряженный наган — и дальше, вперёд.

Чуть поближе леска, немного в сторонке от него, растёт одинокая берёза. Стоит на каком-то бугре, колышется. «Так ведь это не бугор!» — узнаёт Костя. Это землянка-станок, сложенная из земляных пластов и обложенная дёрном. Ведь он бывал в ней! А на крыше берёзка выросла. И её помнит. Будто новые силы прибавились у Кости. Резко свернул к той землянке, и вот она, дверь! Полуоткрыта!

На миг, самый кратчайший, промелькнуло ощущение: он дома, играет с ребятами в прятки; запалился от бега, и ух — в прохладную темноту погреба. Но только на миг. Глаза ещё плохо видят в сумраке, а руки уже нащупывают в углу знакомый обрубок бревна, чем припереть дверь изнутри.

Сразу охватило тишиной. Все звуки остались снаружи. Темноватое пространство внутри землянки прорезается нитями света потоньше и пошире, в которых толкутся пылинки. Это меж выветрившихся земляных пластов образовались щели.

Костя припал к такой щели. Сознание его странно раздваивалось. Он был охвачен страхом, как зверёк, попавший в ловушку. Страх ежесекундно грозящей смерти, присущий всему живому, страх в тугой холодный комок сжимал всё внутри, оставляя лишь одно желание — зарыться ещё глубже, куда-нибудь под землянку, спрятаться. И в то же время он сохранил способность обострённо наблюдать, сопоставлять, принимать решения.

«Вот они где, — увидел он, — спешились, стоят кучкой недалеко от леска, метрах в двухстах от землянки. — Костя мгновенно соображает — Ага, ближе подойти боятся, как бы я из нагана не достал». Главный, вокруг которого собрались все, человек со сверкающими под солнцем погонами на плечах, знаком чем-то Косте. Э, да это же поручик Курдюмов, каратель, который ещё в прошлом году приезжал в Поречное допрашивать пойманных партизан — дядю Петра Петракова с товарищами. Партизаны с Костиной помощью убежали, а Курдюмов остался в Поречном. Мальчишки его сразу же прозвали «Подкорень», потому что он без конца приговаривал: «Я выведу здесь партизанскую заразу. Всех под корень»…

Значит, этот Подкорень всё ещё в Поречном… Рядом с ним солдаты. А ещё есть одетые как мужики, на конях, с оружием. Похожи на дружинников из «святого креста», а может, обозники от колчаковского обоза поспешили. Ещё Костя видит: знакомая фигура мельтешит среди его преследователей — пореченский целовальник, Ваньшин отец. «Знает ли об этом Ваньша?» — зачем-то наплывает вопрос и тут же исчезает.

Костина мысль возвращается к отряду. Теперь уж, наверное, двое других разведчиков вернулись в отряд, доложили, что колчаковского обоза не обнаружили ни по дороге в Каменск, ни в Головлёве. Игнат Василич догадается, что обоз пошёл в Поречное, станет ждать Костю и, не дождавшись, всё поймёт. И пошлёт бойцов. Обозников громить. Костю выручать. А может быть, уж только мстить за него. Косте делается ещё страшнее: мстить — это если самого его уже не будет.

Если бы мама знала или Груня, побежали бы в отряд, сообщили. Хоть бы птица какая полетела к командиру, отнесла бы на крыльях весть про его разведчика и связного… Тяжкая тоска сосёт Костино сердце. Вот, значит, какая она бывает, смертная тоска…

А преследователи, видно, что-то решили. Вот солдаты разбегаются, залегают и ползут к землянке.

Костя усмехается. Почему-то он перестаёт бояться. Целое войско против него одного. Ладно, поборемся. Он-то в укрытии, попробуй попади в него. А они-то все на виду. Берёт наган наизготовку, чуть отклоняется от щели, чтоб самого не увидели.

Солдаты ближе, ближе. Почему не стреляют? Костя выбирает мишень — ближайшего справа солдата. Напряжённо целится. Когда те подползают так близко, что он уже не боится промахнуться, стреляет. Солдат замирает, винтовка падает из его рук. Без передышки Костя берёт на прицел другого — и тот припадает к земле, роняет винтовку.

Ура! Буйное веселье охватывает Костю. Враги повернули! Они бегут! Обратно! Один на ходу стреляет по избушке. Струйки земли текут поперёк щели, из которой стрелял Костя. Значит, заметили, надо осторожнее. Поручик что-то кричит тому, стрелявшему. Ругает? Почему? Непонятно, и от этого тревожно.

Медленно тянется время. Подкорень снова гонит свою «армию» на приступ партизанской «крепости» с её единственным защитником и воином. И снова падает один из штурмующих, а остальные поворачивают назад.

«Три!» — считает про себя Костя. Целых три! Ура! Он готов кувыркаться, кричать от радости. Но некогда. Поспешно шарит в карманах — заложить запасные патроны в барабан нагана. Пока ещё можно держаться. Эх, если бы птица какая пролетела к командиру, поторопила его выручить своего разведчика и связного…

Костя замечает — противник изменил тактику. Рассыпались редко-редко друг от друга, охватывают избушку кольцом. Костя перекидывается от своей пристрелянной уже «амбразуры» к противоположной стенке. И там есть щель. Выстрел опрокидывает одного. Убит или ранен — разглядывать некогда. Ещё выстрел из приоткрытой двери — солдаты разбегаются и снова залегают.

Наступает тишина. И вдруг — не грезится ли? — Костя не верит собственным ушам: над степью звонко, как трель жаворонка, раздаётся песня. Бунтарская песня, вывезенная кем-то с Украины:

За Сибирью солнце всходит. Хлопцы, не зевайте…

Погромыхивает пустая телега, Стёпка Гавриленко едет на свой клин. Он ещё не видит солдат и распевает во всё горло.

— Стё-пка-а! — кричит Костя, и получается у него тонко и немного жалобно — от слезы, которая вдруг накатила при звуке Стёпкиного голоса. — Сте-пу-урка-а!

Вот та птица, что отнесёт командиру весть о Косте. Стёпку небось и Подкорень знает, и целовальнику хорошо известно — это не партизан. Трогать его не станут.

Громыхает телега, Стёпка не слышит Костиного зова. Даже не оборачивается. Но нет, приостановился. Только почему-то смотрит не на избушку, а на Костиных преследователей. Ясно: Подкорень встал во весь рост, машет рукой, подзывает Стёпу к себе. Ага, вот для чего: на телегу складывают убитых. Наверное, есть и раненые, вот один силится встать. Но в телегу сел и погнал лошадей какой-то мужик, а Стёпка остался. Он стоит перед офицером, вытянувшись в струнку, как солдат. Приучил-таки Подкорень перед ним тянуться. Что же дальше-то будет?

Стёпушка! Он идёт сюда, к Костиной землянке! Оглянется на офицера, тот махнёт — иди, мол. Сам посылает. Это уже совсем непонятно. Стёпка снова шагает. Только почему-то руки странно держит. То над головой их поднимет, будто идёт сдаваться, то в сторону разведёт и пальцами пошевеливает, словно отряхивает — теперь уж близко, пальцы видно, — будто хочет показать, что в руках ничего нет, никакого, мол, оружия. Дурачок Стёпка. Неужели Костя в него стрелять станет? С ума он, что ли, сошёл? Или Костя на него подумать может, что Стёпка с оружием пойдёт на старого дружка? Ну зачем он так смешно пальцы свои растопыривает?

Костя решил притаиться, ждать, что будет. Из щёлки ему хорошо видно приближающегося Стёпку, а тому его не видать.

Подходит. Да какой же белый! Костя не раз видел Стёпку таким — лицо сразу сожмётся в кулачок, побледнеет, прямо иззелена станет, а по нём густо конопушки проступят, как на сорочином яйце. Глаза Стёпкины бегают, как всполошённые мышата.

Стёпка в нерешительности останавливается, немного не дойдя до двери:

— Костя, Кось! Ты живой?

— А то какой же?

— Выдь сюда!

— Ты что, сдурел? Чтоб подстрелили? Иди сам ко мне.

— Я боюсь. Тех, что с тобой сидят.

— Кого? Один я, иди скорей!

— Боюсь. Они, — Стёпка кивнул на офицера, — говорят: «Там небось кто-то сидел, ждал тебя. Не может быть, чтоб один»… Выдь, Костя!

— Степушка, скорей сюда, — Костя чуточку приоткрывает дверь, но так, чтоб те не заметили, — скорей! Мне-то ведь никак нельзя. Убьют ведь, Стёпка, что же ты стоишь?