Факультет патологии - Минчин Александр - Страница 73

— А палец? — говорит Наташа.

— Ты посмотрите на этот палец, Наташья, красавец, лучше, чем остальные девять. С половиной. Я потом доктору — ослепительная женщина, но старше тебя — и этим ребятам — хирурги, то ли анестезиологи — такой банкет в больнице устроил, пол-"Иверии" туда вывез, даже инвалиды ели шашлык у меня.

— Выпьем, ладно, за твой палец, — говорю я, и мне неудобно, что он рассказал ей все это и в та— ком виде. Все было гораздо проще, хотя и быстро. Но это же Торнике и он, кажется, любит меня.

— Не за мой палец, а за твой! Зураб, — щелкает он. Тот возникает из ниоткуда. — Ты видишь этот палец?

— Да, Торнике Мамедович, — кивает тот.

— Он тебе нравится?

— Хороший палец. Он у вас лучший среди десяти.

— Так это не мой палец, а его, он ему принадлежит.

— Тогда он еще прекрасней, раз дорогому гостю принадлежит.

— Поэтому выпьем за Сашью, моего дорогого друга и спасителя, за его дорогое и дрожайшее здоровье!

Мы пьем и смеемся.

— Наташья, а теперь скажите, зачем я купил этот «мерседес», я на него с тех пор глядеть и ездить не могу?!

Она кивает, улыбаясь.

— Прекрасная вы женщина, и зачем я женат. Мы смеемся. И пьем.

— Торнике, а как Нана?

— Она приедет к трем, попозже, меня забирать. К ней младший брат приехал, она его катает.

И он опять уходит, его зовут.

— Ты хороший, — говорит она, — я тебя еще раз поцелую, можно? — И мы целуемся.

А стол заставляется уже горячим, открывается новое вино, Зураб плывет и летает, а не служит.

Я с ужасом думаю, как я буду расплачиваться (прямо хоть вином ей подаренным торгуй назад, у, мешки денежные!), и надеюсь только на то, что Торнике поверит моим долговым обязательствам, и завтра, в Москве, я ему верну.

А ее, кажется, ничего вокруг не интересует, она только смотрит на меня. Я смотрю на нее, и глаза наши впиваются друг в друга.

В ресторане веселье идет полным ходом, звучит — играет гитарная музыка, ревут усилители, колонки, кто-то пляшет, кто-то полураздевается, это, наверно, из центровых девочек (взятых сюда богачами).

Торнике никак не может вырваться и вернуться к нам.

Появляется Нана и сразу узнает меня.

— Ой, Сашенька, здравствуй! Как ты сюда попал, кого угодно ожидала увидеть, только не тебя. Я рада!

— Познакомьтесь, — я встаю. — Наташа, Нана.

— Очень приятно.

— Почему ж ты мне не сказал, я бы раньше приехала. — Я целую ей руку и пододвигаю стул. Она садится.

— Ничего, если в бокал мужа? — Мне не хочется звать Зураба.

— Конечно, Сашенька, о чем ты спрашиваешь.

Где он, кстати? — Но Торнике уже рядом, Зураб сообщил.

— Я всегда рядом, дарагая, и слежу за тобой пристально.

Мы улыбаемся. Зураб уже несет бокал, приборы, второй официант ставит стул. Наливают еще вина.

— Торнике, чем от тебя пахнет?

Он не успевает ответить, его опять отзывают на кухню. Он уходит своей красивой походкой уставшего грузина.

— Вот так всегда, наберется по столам, никому отказать не может, гостеприимство, долг, друзья, а наутро я с ним мучаюсь, когда он умирает от мигрени, которой головная боль называется.

— У вас очень приятный муж, — говорит Наташа.

И это первый мужчина, которого, я слышу, она хвалит.

— Да, он неплохой, Торнике, только я очень переживаю за него с этим рестораном. Это ж все очень… вы понимаете меня.

Наташа кивает ей. В Москве это и, правда, феноменально, что он делает.

— Я уже забыла, когда жила спокойно и спала нормально.

Наташа смотрит на нее и быстро закуривает, сочувственно кивая.

Нана — очень изящная уверенная грузинка с большими, как два миндаля, глазами.

— Ой, вы счастливая, можете курить.

— Пожалуйста, — говорит Наташа.

— Что вы, он меня съест сразу, не разрешает курить ни за что. Убить готов, если я заикаюсь только. Саша вам разрешает, да?

Она смотрит на меня, мне, конечно, приятно такое построение фразы.

— У-у, не то, чтобы да, но что поделаешь, она взрослая девочка уже. — Она моментально тушит сигарету, без звука.

Мы смеемся.

— Вот видите, все они одинаковые, — говорит Нана. — Ну, Сашенька, как твои дела, чем ты занимаешься? — И мы разговариваем, она очень умная женщина, Нана, природно, от земли, и мне приятно с ней разговаривать.

Возникает Торнике и садится. Мы пьем долго.

Наташу опять начинают приглашать танцевать, но Торнике, сидя рядом, отвечает, что сегодня это его девушка и она ни с кем никуда не идет.

Я ему благодарен, я бы не пережил этого: если бы кто-то брался за ее тело, фигуру, платье. Да еще здесь…

— Торнике, тебе пора. Я за тобой приехала.

— О чем ты говоришь?

— Не забывай, что у тебя есть дети. — У них прелестные дочки, две.

— Вот на этом, Наташья, она всегда ловит меня. Я же на работе.

— Они и без тебя догуляют, с ними все нормально. И Наташа, по-моему, утомленно выглядит.

— Да, я чуть-чуть устала.

— Тогда, конечно. Но подождите, женщины, о чем вы говорите, дайте моему самому дарагому гостю слово сказать — мужчине.

— Да, Торнике, я тоже устал, и потом — для меня желание женщины — закон.

— Для меня — тоже! — говорит он.

— Ой ли! — смеется Нана.

— Как нет. Пожелала, Торнике, едем — Торнике едет, пожелала, Торнике, девочку — Торнике девочку, пожелала вторую — Торнике вторую. Кто тебе еще такое сделает!

Мы все смеемся.

— Ты бесподобный муж, — говорит Нана. — Я пойду в кабинет, соберу твои рубашки.

Она никогда ничего не ест и почти не пьет, такая худая. Нана уходит. Торнике опять зовут к эстраде.

Я зову Зураба, он почтительно наклоняется.

— Зураб, счет, пожалуйста.

— О чем ты говоришь, дорогой, все уже заплачено.

— Нет, нет, нет, не надо, я жду.

— Не обижай, дорогой, даже не спрашивай меня об этом, — и он исчезает. Торнике дает ему какую-то команду, и он уносится из зала.

— Ты очень устала?

— Нет, не очень. Но я хочу быть с тобой, уже скоро ночь кончается…

Возвращается Торнике сам.

— Торнике, дай мне счет, пожалуйста, только, если можно, я рассчитаюсь с тобой завтра, — говорю негромко я.

Она делает вид, что не слышит. Моя умница.

— О чем ты говоришь, дарагой, тебе не стыдно. Как по лицу ударил. А за что! Ты посмотри на них. — Я смотрю, как ползала смотрят на нас: мы поднимаемся. — Каждый почел бы за счастье рассчитаться за твой стол. Все давно уже уплачено. И не говори даже! Я что, в своем доме деньги буду брать с тебя, ненормальный, что ли, я! Пойдемте, Наташа, — говорит Торнике. Зураб уже отодвигает стул и подает ей сумку, появляясь.

Я поднимаюсь и чувствую, что стою на ногах некрепко, и в голове у меня относительно. Горящие глаза провожают ее, готовые растерзать меня, многие приподнимаются, и, если б не Торнике, я думаю, мы бы живые отсюда не выбрались. По крайней мере, я. С ней бы другое сделали.

Я задерживаюсь чуть дольше у стола. Зураб помогает мне развернуться.

— Кто, Зураб? — спрашиваю я.

— Даже не упоминай, дорогой, мне страшно становится, ты хочешь, чтобы я работу потерял! Торнике Мамедович сказал, что все заплачено, значит, все заплачено и больше ни слова.

Я достаю десятку и засовываю ему в нагрудный карман, говорю спасибо.

— Даже не думай, Саша, обижаешь совсем. Все уже сделано, ни копейки не надо.

— Зураб…

— Никаких Зурабов, — и он возвращает мне быстро и осторожно бумажку обратно.

— Ну, спасибо большое, очень, я благодарен. И тут я раскрываю объятия, и мы обнимаемся, по-кавказски, и я целую его щеку. Он мне нравится. А жизнь так проста: в ней все надо делить на нравится и не нравится… (Подумайте…)

Он поворачивает меня и ведет к выходу, показывая.

Бумажку я все-таки успеваю бросить на стол, возле плитки начатого шоколада.

В кабинете Торнике уже стоят три корзины из прутьев, нагруженные бутылками вина.

Три официанта начинают носить это из комнаты.