Сон №9 - Митчелл Дэвид Стивен - Страница 48

Я смотрю на этого палача и думаю: неужели сегодня для него просто обычный день?

– Нет.

Такое впечатление, что Морино даже не нужно шевелить губами, чтобы говорить.

– Выше нос, Миякэ. Люди умирают постоянно. Те трое сами подписали себе приговор в тот день, когда обманули меня. Ты просто помог его исполнить. Через неделю они полностью выветрятся у тебя из памяти. Говорят: «Время – лучший лекарь». Ерунда. Лучший лекарь – забывчивость.

Ящерица кончает с довольным причмокиванием. Шербетка выпрямляется, вытирая рот.

– Сладенького!

Ящерица невнятно бормочет и расстегивает какую-то молнию.

– У тебя рука, что подушка для булавок. Покажи-ка бедро. Ширну, когда приедем. Не раскатывай губу больше, чем положено.

В разговор вступает Кожаный пиджак:

– У меня на родине говорят, что кошмары – это наши дикие предки, которые возвращаются на отвоеванную землю. Землю, что возделывают для прокорма наши более слабые современные явные сущности.

Франкенштейн вытаскивает металлическую расческу и водит ею по волосам, держа вторую руку на руле.

– Кто же их посылает?

Кожаный пиджак кладет в рот новую пластинку жвачки.

– Кошмары посылает тот или то, что мы есть на самом деле, в глубине своей. «Не забывай, откуда ты родом,– говорит кошмар,– не забывай свою истинную сущность».

На вывеске шествует на задних лапах неоновый пудель с франтоватым галстуком-бабочкой на шее. Наш «кадиллак» присоединяется к тому, в котором едут трубачи. На третьем «кадиллаке» Мама-сан уехала по своим делам. Все заряжают пистолеты, и Франкенштейн распахивает передо мной дверцу.

– Не желаешь ли остаться в этом элегантном надежном авто на пару с охочей до секса молоденькой шлюшкой?

Не успеваю я сообразить, что ответить, как Ящерица с силой хлопает по моей бейсболке.

– Жаль, нельзя.

Мы выходим из машины и направляемся к дверям с пуделем. Каждые несколько секунд включается распылитель инсектицида. Изнутри доносится то нарастающий, то утихающий рев. Из тени выходят два вышибалы и приближаются к трубачам.

– Добрый вечер, господа. Во-первых, я вынужден просить вас сдать оружие. Таковы правила – оно будет под замком, в целости и сохранности. Во-вторых, ваших машин нет в списке. С кем вы?

Трубачи расступаются, и Морино выходит вперед.

– Со мной.

Вышибалы бледнеют.

Морино смотрит на них в упор.

– До меня дошел слух, что сегодня здесь собачьи бои. Самый массивный из двух вышибал первым берет себя в руки:

– Господин Морино…

– Прежний господин Морино скончался в тот же день, что и господин Цуру. Теперь меня зовут Отец.

– Да, э-э, Отец.– Вышибала откидывает флип своего мобильного телефона.– Просто дайте мне секунду, и я гарантирую, что для вас и ваших людей освободят самые лучшие места вокруг ринга…

Морино кивает Франкенштейну, и тот всаживает вышибале нож прямо в сердце. По рукоятку. Один из трубачей резко дергает его голову назад и, скорее всего, ломает ему шею. Все происходит так быстро, что никто не успевает понять, что происходит; так быстро, что жертва не успевает издать ни звука. Остальные два трубача расправляются со вторым вышибалой. Ящерица выбивает у него из руки пистолет и, распростертого на земле, целует. Нет, не целует – откусывает нос и сплевывает потемневшую от крови слюну Я отворачиваюсь. Глухие удары, мычание, стоны, кровь.

– Оттащите этих козлов за ящики,– приказывает Морино.

Раздается звон отброшенного в сторону мобильного. Франкенштейн с хрустом расплющивает его ногой.

– Дерьмо тайваньское. Ничего японского не осталось. Ящерица открывает дверь склада. Внутри пахнет соломой и мясом. Из темноты ряд за рядом выступают поддоны, уставленные банками собачьих консервов. Склад поражает своими размерами. Издалека доносятся одобрительные возгласы и улюлюканье. Трубачи идут впереди. Я спотыкаюсь и получаю от Франкенштейна по копчику.

– Не задерживайся, Миякэ. Пока не пробьет полночь, ты – один из нас.

Повинуюсь. А что мне остается? Чтобы успокоить инстинкт самосохранения, я могу лишь поглубже надвинуть бейсболку. Огромная орущая толпа не обращает на нас внимания. Трубачи с трудом прокладывают путь сквозь сплошную стену мужчин с татуировками и в рубашках членов Якудзы. Они сердито оборачиваются, видят Морино, раскрывают рты от удивления и расступаются. Мы добираемся до края освещенной ямы. Серый мастиф и черный доберман рвутся с поводков, с их клыков летят капли слюны. В дальнем углу ямы на ящике стоит человек. Он торопливо записывает ставки, которые выкрикивают из толпы. С его жилетной цепочки свешивается гроздь грубо ограненных крупных бриллиантов. Я зажат между Франкенштейном и Морино – трудно выбрать более безопасную позицию,– так что мне очень хорошо видно, как Морино достает из пиджака пистолет и стреляет мастифу в голову.

Тишина.

Вокруг собачьей головы по полу ямы расползается пятно. Доберман скулит, спрятавшись за своего тренера. Трубачи навели на толпу автоматы. Толпа откатывается назад. Меня не должно быть здесь. К тренеру мастифа возвращается дар речи:

– Вы пристрелили лучшую собаку господина Нагасаки!

– Морино притворяется, что сбит с толку:

– Чью лучшую собаку?

– Дзюна Нагасаки, вы, вы, вы…

– А, вот чью.

Кажется, тренера вот-вот хватит удар.

– Дзюн Нагасаки! Дзюн Нагасаки!

– Я что-то слишком часто слышу это имя. Не повторяй его больше.

– Дзюн Нагасаки с вас шкуру сдерет, вы, вы, вы…

Морино поднимает пистолет – «бах!». Тренер выгибается и падает на своего мастифа. Их кровь смешивается. Морино обращается к Франкенштейну:

– Я ведь предупредил. Я предупредил его, верно?

Франкенштейн кивает:

– Никто не посмеет сказать, что ты не предупреждаешь честно, Отец.

Толпа стоит как пригвожденная к бетонному полу. Морино метко плюет в тренера.

– Стволы и феи крестные осуществляют самые безумные мечты. Вы – все до последнего хрена – убирайтесь. Кроме Ямады.– Он указывает пистолетом в сторону букмекера на ящике.– Мне надо перемолвиться с тобой парой слов, Ямада. Остальные – проваливайте! Пошли!

Каждый трубач дает в воздух очередь из автомата. Подгоняемая выстрелами, толпа катится прочь по рядам и проходам – вампиры с рассветом не испаряются так быстро. Букмекер стоит с поднятыми руками. Ящерица прыгает в яму и поворачивает голову тренера носком ботинка. Между глаз у того запеклась кровавая корка, словно штука из магазина приколов.

– Меткий выстрел, Отец.

Снаружи визжат колеса уносящихся прочь машин.

Букмекер с трудом сглатывает:

– Если ты хочешь убить меня, Морино…

– Бедный Ямада-кун. Ты опять поставил не на того пса. Я убью тебя, но не сегодня. Ты нужен мне, чтобы передать сообщение своему новому хозяину. Скажи Нагасаки, что я хочу обсудить с ним военные репарации. Скажи ему, что я буду ждать ровно в полночь у последнего моста к новому аэропорту. Напротив «Ксанаду», на отвоеванной земле. Ты все точно запомнил?

Монгол останавливается в десяти шагах от меня. Его пистолет лежит на сгибе руки. Выстрелы и вспышки с отвоеванной земли кажутся далекими-далекими. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Комбинезон весь провонял и вызывает зуд. Мои последние воспоминания о собственной жизни – глупее не придумаешь. В моем шкафчике на вокзале Уэно – невостребованный роман Харуки Мураками, который я спас из кучи находок и дочитал только до половины,– что будет дальше с человеком в высохшем колодце без веревки? Моя мать хохочет в саду Дядюшки Патинко, пытается играть в бадминтон, пьяная, но, по крайней мере, счастливая. Сожаление о том, что я так и не совершил паломничество в Ливерпуль. Как однажды утром я проснулся и обнаружил на нашем с Андзю футоне полоску снега, который нанесло через щель во время раннего снегопада. И из такого хлама состоит жизнь? Я слышу свое имя, но знаю, что это всего лишь игра воображения. Борюсь за власть над своим дыханием и чихаю. Раньше я не смотрел на Кожаный пиджак, не приглядывался к нему. Его лицо – последнее, что мне суждено увидеть. Не так я представлял себе лицо смерти. Довольно некрасивое, немного странное, подчеркнуто невосприимчивое к любым проявлениям чувств насчет событий, которым, по желанию своего обладателя, стало свидетелем. Давай. Слишком пошло вымаливать себе жизнь. Итак, последние слова? «Хорошо бы ты этого не делал». Как проникновенно.