Наследники империи - Молитвин Павел Вячеславович - Страница 85

А то, что мог мой рот достать, Я не приучен целовать. Доступна дева спору нет, Коль влезешь ты на табурет!

Сильясаль подняла глаза на фора, с задумчивым видом поигрывавшего кинжалом. Тем самым, которым он прикончил Кулькеча.

— Ну что, сдаешься?

— Я? Сдаюсь? — Азани мельком глянул на доску, и «дурбар» его, совершив «двойной прыжок», занял дальний угол «правой руки». Это был, по мнению девушки, не лучший ход, после которого партию можно было считать сыгранной. Похоже, фор не слишком-то стремился к победе. Однако сказать, что он глаз не сводил со своей противницы, тоже было нельзя, и Сильясаль в который уже раз прокляла свой рост, из-за которого ей приходилось страдать всю сознательную жизнь.

Не то чтобы она была такой уж недосягаемо высокой — о нет, ничего подобного, не выше рослого мужчины! Но если по-настоящему рослых мужчин раз-два и обчелся и они, как назло, любят пигалец-недомерков — что тут будешь делать? А делать что-то надобно, потому что подруги-сверстницы уже детей тотошкают да над ней посмеиваются. И груди отвердели — жаром пышут, и взгляд на мужчинах помимо воли останавливается, и матушка задолбала причитаниями своими, особенно после того, как Савахор в Адабу отправился, а Мельдар с Баржурмалом в Чивилунг подался. Как будто женихи все полы в доме протерли, а она в гордыне своей всем отказывает! Тьфу, тьфу и еще раз тьфу! На мужиков-коротышек, на стихоплетов вонючих и тех, кто глупые, злобные, ублюдочные стишата их повторяет! Ведь красивая, стройная, ни жирна, ни худосочна и все, на что эти кобели пялиться любят, на месте! Так нет же, рост им, обрубкам, не нравится!..

Она закусила губу и двинула «таран» в направлении последней «крепости» фора. Вспомнила, как перевязывала оторванным от нижней юбки лоскутом окровавленное бедро Азани, и почувствовала, что румянец заливает щеки и шею. Слава Предвечному, время позднее, в самый раз светильники зажигать и фор ее мысли прочитать не может!

По правде сказать, рана, полученная Азани, в особом уходе не нуждалась, да и раной-то ее можно было назвать с большой натяжкой — так себе, царапина кровоточащая. Но Сильясаль, несмотря на царивший вокруг переполох, наложила повязку по всем правилам и была вознаграждена за это тем, что принявший посильное участие в избиении сторонников ай-даны и Базурута фор, когда все было закончено, вспомнил о ней, отыскал и предложил проводить до дому. Вот тогда-то она и пожалела, что поддалась уговорам дядюшки Вокама и согласилась пожить несколько дней в Золотой раковине, дабы помочь ему привести дворец яр-дана в надлежащий вид. Хотя Азани и был чуть-чуть ниже ее ростом, поглядывал фор на Сильясаль в тот вечер именно так, как мужчина должен смотреть на женщину, и уж он-то, верно, дотянулся бы до всего, чего захотел, без всякого труда и грязных стишков на эту тему сочинять бы не стал.

— Ты совсем не даешь вздохнуть своему «владыке», — заметил Азани, выводя собственного «владыку» из обреченной «крепости». Что-то в расположении его фигур показалось девушке неправильным, но до разрушения последней «крепости» фора оставалось два хода, и ее «таран» снял одну из четырех «башен» легкомысленного противника.

Вокам не позволил ей вернуться в тот вечер домой, многозначительно сообщив, что теперь Золотая раковина станет сердцем Ул-Патара и Сильясаль в ближайшее время увидит в ней всех, кого только пожелает. И «тясяче-глазый» оказался, как всегда, прав — кого здесь только не побывало после кровавого пиршества! Но главное, Азани начал наведываться сюда ежедневно, а нынче вот решил даже остаться на ночь. И хотя заботливый дядюшка намекал ей, что, дескать, негоже незамужней девице оставаться вечером наедине с мужчиной, Сильясаль, разумеется, не послушалась его: этак она вообще никогда замуж не выйдет! К сожалению, Азани до сих пор не давал поводов заподозрить его в намерении совратить заневестившуюся племянницу «тысячеглазого», да и стражников во дворце было понапихано столько, что даже при сильном желании укромного уголка для этого самого совращения не сыщешь. Вот разве что на верхней террасе…

Вокам, понятное дело, начал было говорить, что имел в виду совсем не это, но потом замолк, ибо что еще мог он иметь в виду? Шуйрусов ярунды сюда больше не пошлют, а ежели и пошлют, Ильбезаровы стрелки их вмиг перебьют. Впрочем, «тысячеглазый», похоже, действительно не за ее честь беспокоился, а тревожился почему-то, как это ни странно, за Азани. Не то чтобы он как-то дал это понять, но она-то своего дядюшку хорошо знала…

— Конец настал твоей «крепости»! — произнесла Сильясаль, снимая «тараном» вторую «башню», но на красавца фора слова ее произвели какое-то странное впечатление. Он стиснул рукоять кинжала и тревожно огляделся по сторонам. Не обнаружив в утопавших во мраке углах зала ничего страшного, виновато улыбнулся изумленной его поведением девушке и, почти не смотря на доску, передвинул одного из своих «лучников».

— «Крепость» ты возьмешь, а я тем временем уничтожу твоего «владыку». Ему не уйти от «лучника», мешают твои же фигуры. Игра окончена, не желаешь ли сдаться?

Несколько мгновений Сильясаль в недоумении смотрела на доску, а затем, сообразив, в какую ловушку попалась, увлеченная разгромом фора, тихонько ахнула.

— Не огорчайся. Бывает. — Азани прислушался к чему-то, хмуря брови, и уже нетерпеливо спросил: — Сдаешься?

— Сдаюсь, — сказала девушка, дивясь тому, что не испытывает ни малейшего огорчения по поводу проигранной партии. Глядя в лицо фору, ей хотелось признаться, что и сама она готова сдаться ему, лечь в его руку созревшим плодом, ибо не видела мужчины красивее и достойнее. И удержало ее от этого лишь то, что он, может статься, вовсе не собирался протягивать за ней руку. От желания скоротать вечер за игрой в цом-дом до желания затащить свою противницу в постель, не говоря уже о том, чтобы вести в святилище Кен-Канвале, очень и очень далеко. Но если бы даже он захотел просто затащить ее в свою постель, она бы, наверно, не Отказалась…

«О, Предвечный, о чем я думаю! — Сильясаль прижала ладони к горящим щекам. — Неужели Вокам был прав, опасаясь, что я буду совращать фора, а вовсе не он меня? Какой ужас!»

— Здесь стало совсем темно. Может быть, зажечь светильники? — спросил Азани.

— Светильники?.. Да, конечно. Но я хотела предложить тебе выйти на верхнюю террасу, полюбоваться звездами.

— Что ж, перед тем как отправиться спать, неплохо взглянуть на ночную столицу. Время в самом деле позднее.

— Время… Время летит так незаметно! — Девушка поднялась с кресла и, не глядя на фора, направилась к арке, ведущей на террасу, служившую кровлей второго этажа, откуда по открытой лестнице можно было подняться на крышу Золотой раковины.

Азани двинулся следом, сознавая, что должен немедленно, под каким угодно предлогом, отослать Силь в ее комнату. После того как он, дождавшись во дворе Золотой раковины возвращения Бешеного казначея, рассказал ему о похищении сестры и украденном им плаще яр-дана, после разговора с Вокамом, в результате которого ярун-ды получили его собственный, фора Азани, плащ вместо Баржурмалова, ему постоянно мерещились всевозможные ужасы, и в высшей степени глупо и недостойно было подвергать девушку опасности, оставаясь так долго в ее обществе. Вместе с тем Азани понимал, что, отправившись сейчас спать, нанесет ей тяжкую, незаслуженную обиду и, если ему удастся пережить эту ночь, оправдаться перед Силь будет ничуть не легче, чем вызволить сестренку из рук ярундов.

Стоп. Вот об этом лучше не думать. Об этом они с Вокамом подумают, когда подосланный приспешниками Базурута убийца будет обезврежен. А пока… Не напугать ли ему Силь внезапно пробудившейся страстью? Женщины более склонны прощать слишком бурные изъявления чувств, чем хотя бы кажущееся отсутствие таковых.

Он замедлил шаг, любуясь ладной фигурой девушки, на которую до пира в Золотой раковине и поединка с Кулькечем не обращал ни малейшего внимания, и поймал себя на том, что ему вовсе не надо разыгрывать страсть. И план, главной составляющей которого было заключить Силь в свои объятия, тем-то и пришелся ему по душе, что больше всего он хотел сейчас обнять ее и хотя бы на мгновение ощутить вкус ее губ…