Тень императора - Молитвин Павел Вячеславович - Страница 79

Они зажгли палочки с благовонными курениями в храме Богини любви и отправились на вечно гудящий рынок, заглядывая по дороге в расположенные по обеим сторонам улочки Барышников лавки. Эврих, как всегда, выискивал в них манускрипты, написанные учеными мужами, и лечебные снадобья или компоненты для их изготовления. Ильяс приглядывалась к оружию, украшениям и тканям. Здесь, среди толпы валящего с рынка народа, они могли не опасаться быть узнанными ни соглядатаями Кешо, ни прежними своими знакомцами. Одетые как простолюдины, они ничем не выделялись среди бочаров, красильщиков, кузнецов, каменотесов, ткачей и оружейников.

Окунувшись же в толчею и гам базара, они и вовсе почувствовали себя в безопасности. Сюда не заглядывали ни оксары, ни форани, с коими прежде была знакома Ильяс и коих пользовал от мнимых и всамделишных хворей Эврих. Бродя среди арб, лотков и навесов торговцев скобяным товаром, посудой, мясом, птицей, мукой, фруктами и прочей всячиной, они оживились, перестав чувствовать свою обособленность от горожан, тяготившую их, несмотря на давнюю к ней привычку. Эврих ощутил себя урожденным мономатанцем, а Ильяс, забыв о том, что является предводительницей гушкаваров, звонко смеялась, глядя на потешные выступления жонглеров, щупала с видом знатока выставленные на продажу ткани, увлеченно примеряла дешевые побрякушки и торговалась за серебряное колечко с бирюзой так азартно, словно потеря нескольких чогов и впрямь что-то для неё значила.

— Будем считать, что это ты мне его подарил! — сообщила она Эвриху, надевая приобретенное наконец колечко на мизинец левой руки.

— Неужели ты будешь его носить? — удивился аррант, не видевший до сих пор на Ильяс никаких украшений. Он почувствовал себя растроганным, ибо знал, что воины в Мванааке носили перстни на большом пальце, чиновники — на указательном, ремесленники — на среднем, торговцы — на безымянном, а влюбленные — на мизинце. Ну и, разумеется, на мизинце носил любимый перстень тот, кто не мог втиснуть в него никакой другой палец. — Если бы мне пришло в голову, что ты намерена изменить своим привычкам и торгуешься не из любви к спорам, я бы подарил тебе нечто более достойное. Мне кажется, тебе подойдут вон те серьги с янтарем, черное с желтым…

— «Я бы, я бы»! — передразнила Эвриха Ильяс. — Теперь-то уж чего «якать»! Ты мог хотя бы предложить мне… Уруб рассказывал, что пустоголовую супругу моего отца ты прямо-таки завалил драгоценностями!

— Ну, завалить я тебя ими не смог бы при всем желании, поскольку среди недужных, коих я пользую в «Доме Шайала», нет ни оксаров, ни форани, ни богатеньких торговцев, — пробормотал аррант, признавая свою оплошность, но не желая заявлять об этом вслух. — Однако, знай я, что ты будешь носить мой подарок… Мне казалось, ты признаешь только три кольца лучников, уберегающие пальцы от удара тетивы.

— Кабы знать, с какого моста в воду плюхнешься, перильца бы приколотил, — усмехнулась Ильяс. — Ты знаешь, что бирюза со временем стареет? Меняет цвет, бледнеет и рассыпается в прах… Говорят, жемчуг можно предохранить от старения, если постоянно носить его на теле, а бирюза не поддается лечению.

— Это такая же чушь, как утверждение, будто бирюза возникла из костей людей, умерших от несчастной любви, — запротестовал Эврих. — Читал я истории о том, что бирюза примиряет рассорившихся супругов, предохраняет от дурных снов и помогает в любовных делах. Верится в это с трудом. Равно как и в то, что она бледнеет, если сердечное расположение дарителя уменьшается. Кстати, покажи-ка мне свое приобретение. Ага! Так я и знал! Это не настоящая бирюза, иначе бы тебе её не уступили за такую смехотворную цену.

— Что значит «не настоящая»? А какая же еще?! — возмутилась Ильяс, ожидая от хитроумного арранта какого-нибудь подвоха.

— Это так называемая костяная бирюза. И получается она, когда окаменевшие кости, зубы или бивни древних животных — не все, разумеется, а найденные в определенных местах — нагревают до тех пор, пока они не приобретают небесно-голубой или зеленоватый оттенок. Называется этот материал также «бирюзовый зуб». Так что если бы ты не спешила…

— Откуда ты все это знаешь? Врешь ведь небось! Только сейчас придумал, чтобы опорочить мой перстенек!

— Ну вот еще! — не на шутку обиделся Эв-рих. — Был у меня знакомый ювелир, Улойхо звали. Да и друг мой один — Волкодав — очень неплохо в камнях разбирался. А что касается того, будто бирюзу лечить нельзя, так и это враки. Ибо писал достославный Орасерв: «Подобно тому как умирает бирюза от масла растительного, оживает она от жира животного. Лечат её жиром и курдючным салом, почему и сияет, и светится, и цвет глубокий имеет она в руках мясников. Оживляют сей камень, натерев сырым мясом или же затолкав на время в индючий зоб».

— Сырым мясом? — переспросила, криво улыбаясь, Ильяс. — Первый раз слышу. Чудится мне в этом какой-то намек. А?

— Так ведь это же не я тебе перстень с бирюзой подарил. Ты сама его себе купила.

— Ладно, расскажи тогда, почему, ты считаешь, мне подошли бы серьги с янтарем?

— Ну, во-первых, тот же Орасерв, с большим недоверием относившийся ко всяким суевериям, писал, что серьги улучшают зрение. И ряд ученых мужей, врачеванием занимавшихся, с ним в этом солидарны, хотя никто из людей разумных не согласится с тем, будто серьги спасают от кораблекрушений. Напрасно мореходы уповают на их помощь. Что же до янтаря… Его, как ты знаешь, называют «солнечным камнем» и приписывают ему многие лечебные свойства… — Эврих задумался и после некоторого молчания произнес: — О лечебных свойствах его, до сих пор не доказанных, я, пожалуй, распространяться не буду, а вот забавную историю расскажу. Известно ли тебе, что в северных землях янтарь называют не только солнечным камнем, но и «морским благовонием». Янтарную крошку засыпают там в курильницы перед алтарями богов, после чего пришедшие в храм не только наслаждаются приятным ароматом, но и, — аррант поднял палец, дабы подчеркнуть свои слова, — исцеляются от кашля. Однако я начал говорить о другом. В Саккареме существует легенда о том, что как-то раз один капризный шад призвал к себе садовника и потребовал, чтобы тот к завтраку доставил ему парочку спелых груш…

— Вроде тех, которые мы ели в «Приюте рыбака»? — уточнила Ильяс, глядя на арранта сияющими, полными любви глазами.

— Именно таких, — подтвердил Эврих, увлекая свою возлюбленную к лоткам с фруктами. — Садовник попробовал втолковать солнцеподобному, что груши ещё зеленые и созреют только через две-три седмицы, но шад, как водится, не пожелал слушать возражений. Он хочет груш, и точка! И ежели их ему не добудут, то кое-кого завтра посадят на кол за неповиновение, непослушание, непочтительное поведение и злоумышление против венценосного повелителя. Садовник обещал сделать все возможное и невозможное, а что ему ещё оставалось? Бедняга нарвал зеленых груш, заперся в своей каморке и всю ночь молился Богине Милосердной, умоляя выручить его из беды. При этом он не забывал подсыпать в курильницу для благовоний янтарную крошку, дабы смягчить и расположить к себе Богиню.

— И это помогло?

— Представь себе! Богиня совершила чудо — груши достигли янтарной зрелости, и шад заявил, что таких полупрозрачных и сочных плодов ему доселе едать не доводилось. Но это только первая часть истории. — Эврих улыбнулся и, взяв с лотка, над которым вились пчелы и осы, пару чудесных груш, вручил их Ильяс. — Один из моих соотечественников заподозрил, что в легенде этой не зря упоминалась янтарная крошка. Решив проверить свои подозрения, он уложил совершенно зеленые груши в коробку и поставил в неё чашечку для благовоний, куда в течение ночи подсыпал янтарный порошок. И что же ты думаешь? Несмотря на то что к Богам он за помощью не обращался, груши вызрели!

— Здорово! Вот бы тебе рассказать это покойному Кальдуке! Очень он любил слушать подобные байки. — Ильяс впилась зубами в истекающий соком плод. — А теперь скажи, какой смысл вкладывал ты в эту историю? Ты считаешь меня недостаточно зрелой, ежели предлагаешь мне носить янтарные серьги? Да к тому же ещё и подслеповатой?