Грех и святость русской истории - Кожинов Вадим Валерьянович - Страница 92

Как нам видится, при поиске объединяющего начала для приведенных В. Кожиновым примеров речь должна идти не о соборности, а о типизации, тютчевском таланте создавать типические образы в лирических стихотворениях, где грамматическая форма «мы» подчеркивает, что автор воплотил в слове не только свои представления, но и то, что знакомо и ощущалось многими людьми. Сам исследователь в упомянутом нами издании ЛЭС писал о типическом в поэзии: «Здесь создаются типичные образы-настроения, которые в конечном счете выражают «наиболее вероятное» для данного общества и порожденных им индивидуальностей мировосприятия». Например, о знакомом людям ощущении близкой бездны, катастрофы, окруженности опасностями Тютчев пишет в стихотворении «Сны» («Как океан объемлет шар земной»):

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, —

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены.

Близкое многим ощущение быстротечного и невозвратного времени, обостряющееся при виде речного потока, передано в стихотворении «Успокоение» («Когда, что звали мы своим…»).

Осмысляя в целом статью В. Кожинова, хочется отметить: сугубо теоретический подход критика к поиску проявления соборности в лирике русского поэта не позволил исследователю по-настоящему постигнуть сущность категории соборности и найти ее проявление в конкретных произведениях.

На наш взгляд, соборность, явленная в чувстве соединяющей христианской любви, присутствует в творческом наследии Ф.И. Тютчева в стихотворениях «Пошли, Господь, свою отраду…», «Над этой темною толпой…», «Нам не дано предугадать…», «А.В. Пл-вой», «День православного востока…», «Два единства» и в ряде других, но это материал для последующих исследований.

Подводя итог всей нашей работе, необходимо указать, что перед нами предстали три основных подхода к осмыслению соборности в современном литературоведении. Ю. Селезнев и И. Есаулов видят и выделяют соборность в произведениях русской литературы, передающих духовное единение людей, скрепленное христианской любовью, и в тех творениях русских литераторов, где это духовное единение не связано впрямую в тексте с православным христианством и его идеалами, а лишь опосредованно указывает на их присутствие. Другой подход к осмыслению соборности (как нам видится, несколько зауженный) выражен в исследовании М. Дунаева «Православие и русская литература». Для М. Дунаева соборность может быть обнаружена только там, где есть указание на церковную укорененность текста художественного произведения: упоминание Христа, Святой Троицы, православной молитвы, соблюдение христианских норм и правил и тому подобное. И у Ю. Селезнева с И. Есауловым, и у М. Дунаева соборность и пути ее выявления в литературе связаны так или иначе с православием, с евангельскими заповедями, которые в течение почти десяти веков воплощаются в русском художественном слове. И с этой точки зрения попытка В. Кожинова искать проявление категории соборности через грамматические формы, употребленные в лирике Ф.И. Тютчева, игнорируя содержание произведений и ключевое для соборности понятие любви, выглядит непродуктивно. Исследователь будто отвергает сформулированные им ранее, в статьях 70 – 80-х годов, подходы к осмыслению соборности и удаляется от понимания этой важнейшей для современного литературоведения категории.

Игорь Шафаревич. Вадим Валерианович Кожинов

В 1990-м году Вадиму Валериановичу Кожинову исполнилось 60 лет. Я подивился тогда отсутствию юбилейных статей, посвященных человеку, так много сделавшему для русской культуры. Тем более я с радостью согласился с предложением написать сейчас такую статью, хотя и с опозданием. А как специалисту по теории чисел мне ясно, что «круглость» даты определяется тем довольно случайным обстоятельством, что мы записываем годы в десятичной системе счисления. Например, если записать те годы, которые исполнятся Вадиму Валериановичу в будущем году, в двоичной системе счисления, то получится 1 000 000 – куда уж «круглее»! Хочу отметить также, что пишу эту статью отнюдь не как знаток тех областей, в которых трудился Кожинов, – скорее, как представитель его читателей. Поэтому мой обзор никак не претендует на полноту или критический анализ.

Кожинов относится к широкому слою людей, которых называют «шестидесятниками»: тех, чья жизненная позиция сложилась под влиянием изменений, произошедших в нашей стране после смерти Сталина. Эти изменения заключались в следующем. Отказываясь от всяких оценок, можно сказать, что до смерти Сталина развитие нашей страны казалось железно предопределенным, быть может, на 1000 лет. После же его смерти выяснилось, что дело обстоит не так, что здесь есть выбор и на него могут оказывать влияние действия отдельных людей. Это стало ясно во второй половине 50-х и особенно в 60-е годы и повлияло на жизнь многих людей, особенно находившихся в том возрасте, когда еще возможен выбор жизненного пути. Причем это оказался очень широкий спектр личностей самого разного интеллектуального, духовного и чисто человеческого уровня; некоторые из них сейчас воспринимаются как антиподы. Одно направление в этом широком спектре было основано на решении использовать предоставившуюся возможность выбора для возрождения русской национальной традиции, национальной идеи. Как один из его главных идеологов, Кожинов и приобрел впервые широкую известность. Здесь необходимо историческое отступление. Как раз в последние годы правления Сталина официальная идеология приобрела окраску патриотизма, в основном советского, но и с легким русским оттенком. Публиковались книги «Генералиссимус Суворов» или «Переяславская Рада», ставились фильмы «Адмирал Нахимов» или «Композитор Глинка», велась «борьба против преклонения перед иностранщиной» и вспоминались незаслуженно забытые русские ученые или инженеры. Но это была стопроцентно декретированная сверху идеология, где тонкий слой «русскости» ложился на фундаментальный партийный и классовый грунт. Вспомним, что в то же время идеология использовала и символы демократии: конституцию, выборы, избирательные комиссии, предвыборную агитацию. Такой же декоративный характер имел и официальный «русский патриотизм».

Появление незаказного, искреннего русского патриотического течения поэтому сразу прозвучало диссонансом и встретилось с сопротивлением власти. Это течение ярко проявилось в конце 60-х годов сразу в целом ряде явлений. Так, в 1966 году было создано (вернее, возрождено) «Общество охраны памятников истории и культуры». Оно сделало очень много для сохранения большого числа драгоценных архитектурных памятников, несмотря на планомерную политику их уничтожения, проводившуюся в этой области. Но не меньшую роль играло осознание того сокровища, которое оставила русская культура в ее материальных памятниках. Кожинов был одним из основателей и ведущих деятелей общества. На первом заседании, состоявшемся в Историческом музее, Олег Васильевич Волков предупредил своих молодых коллег, что дело это «пахнет Соловками». Общество работало под непрерывным огнем разносов как с «высоких трибун», так и в начальственных кабинетах по поводу «патриархальщины» и «культа царей и вельмож». Но оно было агрессивно атаковано и с другой стороны: в самиздатских листках, передачах радиостанции «Свобода», а позже в литературе эмиграции третьей волны. Ему дали «страшное» название «Русский клуб» и всерьез печатно утверждалось, что оно – тайное создание КГБ. По поводу этой версии о «братском союзе» русского национального течения и КГБ позже Солженицын писал, что КГБ морит брата Огурцова уже двадцатый год, два раза сажал брата Осипова на 8 лет и второй раз посадил брата Бородина на 10 лет.

В 1968 году «Общество охраны памятников» организовало в Новгороде конференцию «Тысячелетние корни русской культуры». Это было громадное событие культурной жизни – по блестящему подбору участников, а особенно по общему направлению конференции. Вот несколько фраз из выступления Кожинова:

«Мы наконец, кажется, уяснили для себя совершенно ясно и неопровержимо, что архитектура древних храмов и живопись икон – это произведения, в которых воплотилось целостное мироощущение народа… Но до сих пор как-то не признано, что подлинная культура и культура именно целостная, воплощающая дух народа, содержится и в том, что можно назвать православной литургией, тем действом, которое совершалось в бережно сохраняемых нами стенах. Исследователями доказано, что русская православная литургия представляет собой трансформацию древнегреческой трагедии (особенно пасхальная литургия)». «Поэтическая стихия православной литургии оказала громадное воздействие на новую русскую культуру. Достаточно упомянуть о таком гениальном пушкинском произведении, как «Пророк», которое, безусловно, исходит из той древней культуры и возвращает нас к действу, совершавшемуся в древнерусских храмах, действу, для совершения которого они и были построены, чтобы служить как бы тем телом, в котором осуществляется напряженная духовная жизнь».