Под созвездием Ориона (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 152

Не тут-то было. «Лайба» начинает капризничать, не заводится…

А. К. вспоминает «уазик», который был у него-на целине. Из-за своего привередливого нрава он даже получил прозвище «Цаца»: на переднем и заднем номерах были буквы «ц» и «а», а вместе получалось это самое слово. Так вот, «Цаце» раз десять не поклонишься — не поедешь…

6.20. С. А. возится с катушкой и со свечами. Солнце уже давно над лесом. Усилия С. А. результата не дали. Ждем 9.00 — времени, когда откроется местное СТО. По общему непрофессиональному мнению, дело вовсе не в свечах, а в некачественном башкирском бензине, который залили вчера вечером, позарясь на недорогую цену. «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной…» Однако посмотрим, что скажут спецы.

8.35. Из-за потерянного времени (и смерти, бродившей рядом) настроение у всех не ахти.

9.30. Мастера в СТО так и не пришли (сегодня же суббота!), но… «копейка» вдруг завелась после очередной, уже совсем безнадежной попытки. Заурчала, как ни в чем не бывало, будто ждала именно этого момента.

Может, правда ждала?

Трогаемся в путь. На спидометре 6622 километра. А. К. посвящает свои строки недавней ситуации:

Далее А. К. выжидательно смотрит на В. П., ожидая «поэтического отклика». Но тот неожиданно отзывается прозой:

— Бог даст, к вечеру окажемся дома… И хочется домой скорее, и… знаю, что завтра загрущу по дороге и по нашей «копейке». Даже по бензиновому запаху, который то и дело просачивается в кабину. Кстати, в детстве этот запах всегда был связан для меня с мечтами о путешествиях и дальних краях. Наверно, из-за Витиной полуторки…

Экипаж проявляет интерес: что за полуторка и кто такой Витя?

— Это давние воспоминания… Хотел когда-то даже такой рассказ написать, да не сложился сюжет. А память о той поре осталась…

Было лето сорок пятого года. Хорошее такое время — полное радости от того, что кончилась война, и надежд на будущую счастливую жизнь. Поэтому и вспоминается все по-доброму.

Особенно запомнились теплые августовские вечера: тихий воздух, золотистые от заката листья громадного тополя, что нависал над нашим двором. Ребячьи игры — то в прятки, то в «штандер», то в запрещенную строгими взрослыми «чику». Впрочем, я в «чику» еще не играл, поскольку был смирным и послушным дошколенком (собирался только в сентябре пойти в первый класс).

Впрочем, к вечеру игры стихали или делались более спокойными. Наскачешься за день, и к закату — уже не до шума и беготни. И совсем тихо, даже уютно как-то делалось во дворе, когда там появлялся пыльный разбитый грузовичок — полуторка.

Шофером был Витя. Худой, всегда небритый парень с глубоким шрамом на правой щеке, под щетиной. Шрам, как мы все понимали, он заработал на фронте, где, по чьим-то рассказам, тоже был водителем, причем героическим. В двухэтажном деревянном доме, что стоял в нашем дворе, Витя поселился весной. Был ли он чей-то родственник или квартирант — не помню. Помню только, что отличался Витя немногословием и добродушием. Позволял ребятне лазить по кузову, забираться в машину и крутить баранку. Сердился только, если давили на кнопку гудка:

— Вы мне аккумулятор посадите, черти полосатые!

И скоро все уяснили, какое это непростительное дело — «посадить» Витин аккумулятор. Сигнальная кнопка сделалась «табу». Грешника, который осмелился нажать ее, ждало всеобщее осуждение и отлучение от игр на целый вечер. Еще бы! Ведь Витя мог рассердиться всерьез, и тогда — прощай надежда на путешествие…

Дело в том, что Витя заезжал домой для ужина, перед тем как угнать машину в гараж. Целый день он возил всякие грузы какого-то «потребсоюза» с базы на базу, со станции на пристань, и лишь вечером для него и для заслуженной пожилой полуторки наступало время отдыха. А для нас — время томления и надежд.

Мы сидели на теплых ступенях длинного скрипучего крыльца, ждали и гадали: прокатит ли Витя сегодня нашу компанию?

— Фиг вам прокатит, — вздыхал рыжий скептик Толька Петров. — Он вчерась говорил, что нынче после работы не в гараж поедет, а в Парфеново.

— Ничего подобного! — возмущался интеллигентный второклассник Вовчик Сакурин. — В Парфеново он собирался в выходной! И не на машине, а на велосипеде!

— А ты молчи! Тебя он все равно не возьмет! Ты вчера без спросу гудком гудел!

— Я же нечаянно! Я просто кнопку локтем задел, когда через кабину пролазил насквозь! Она только чуть-чуть гукнула!

— Вот и не гукай теперь, а то он вспомнит, и всем — шиш!..

Вовчик боязливо шевелил цыплячьими лопатками под перекрещенной парусиновыми лямками ковбойкой, надвигал на лоб полинялую тюбетейку — словно хотел под ней, как под шапкой-невидимкой, укрыться и от Витиной строгости, и от Толькиных упреков…

А полуторка, хитро поблескивая фарами, стояла у крыльца и словно слушала наши разговоры. «Ждете? Ну-ну…» От нее сладковато и обещающе пахло бензином. И мне этот запах казался запахом дальних дорог (да он и был таким). Тех дорог, которые — я уже смутно понимал это — ждут меня в будущем…

Наконец Витя, вытирая с губ крупинки пшенной каши, появлялся на крыльце. Наступала тишина. Такая, что слышно было, как в дальнем сарае звенит о жестяное донышко ведра струйка молока — соседка тетя Ира доила вернувшуюся с загородного луга пегую безрогую Дусю.

Витя пробегал взглядом по нашим напряженным плечам и затылкам.

— Ну, чего, воробьи? Хотите проехаться?

— Ура-а!!

— Лезьте в кузов. Только тихо, а то шеи свернете! И не прыгайте там, сидите на карачках!

Вовчику Сакурину Витя вчерашний случайный грех не вспоминал. Мало того, он даже сажал его с собой в кабину. Вернее, сперва он предлагал это мне, как самому маленькому, но я хотел вместе со всеми, в кузове, и тогда место в кабине доставалось Вовчику — «второму с конца».

А самым старшим был среди нас Игорь Протасов, неуклюжий, медлительный парнишка. Ему в ту пору стукнуло уже тринадцать, но он обычно играл с нами — семи-, восьми- и десятилетними. Не очень сообразительный, но незлобивый и деловитый, ходил он в драной трикотажной фуфайке, мешковатых штанах до пят и тяжелых солдатских ботинках (такие во время войны носили с обмотками). Ботинки были так велики, что, случалось, слетали с ног, когда Игорь бил по самодельному футбольному мячу.

Витя поручал Игорю — как самому большому и спокойному — следить в кузове за дисциплиной: чтобы не вскакивали, не перегибались через борта. И мы тут слушались беспрекословно, хотя в другое время не всегда признавали «иго-решкин» авторитет.

Мотор полуторки начинал урчать, бензиновый запах делался ощутимее, дно кузова встряхивала вибрация, на нем дрожал всякий мусор. И наконец — о, сладкий миг! — полуторка тряско двигалась с места и выкатывала через распахнутые ворота на немощеную, рыжую от заката дорогу.

И мы неспешно ехали туда, где за низкими крышами и высокими тополями пряталось похожее на вымытый в дождевой луже красный мяч августовское солнце.

По правде говоря, путь был совсем недолог. Мы проезжали по старой тюменской улице Герцена всего несколько кварталов — мимо утонувших в бурьяне и конопле кривых заборов, мимо домиков со старинной, удивительно узорчатой резьбой и косыми парадными крылечками, вдоль полос желтой акации с мелкими, уже высыхающими стручками. С дороги разбегались пыльные куры, пятнистые кошки завистливо следили за нами с заборов…