Важный разговор [Повести, рассказы] - Печерский Николай Павлович - Страница 40

— Я не просто так, — сдержанно ответил он. — Я заработать…

Лицо старика оживилось. Оно стало похоже на красную клубнику с белыми точками, которую продают на рынке торговки.

— Копать можешь? — спросил старик и прицелился в Сережку глазом, как будто собирался стрелять.

Сережка подтвердил, что может. В этом году он ездил в колхоз и выполнил сразу три нормы…

— Почетную грамоту вручили, — дополнил он. — С печатью…

Старик еще раз прицелился в Сережку и пожевал губами.

— Сколько возьмешь?

Сережка решил брать без запроса.

— Рубль, — сказал он. — С меня хватит.

Хозяин не стал торговаться. Он измерил ногами часть поля, вбил на границах по два колышка и сказал:

— От сэх — до сэх. Как закончишь, так тебе — рупь.

Сережка приступил к делу. Он даже сам удивился, как у него здорово получалось. Вгонит заступ в землю, поднажмет, перевернет пласт и сверху разрубит острием. Иногда попадались белые, похожие на нервы, корешки и червяки. Червей Сережка тоже разрубал.

Старик сидел под деревом, дымил папиросой и наблюдал за работой. Потом он поднялся, зевнул во весь рот и сказал:

— Ты тут действуй, а я пойду в избу, клопа придавлю. Устал что-то. — Кинул взгляд на босые Сережкины ноги и добавил: — Лопату смотри не заиграй…

— Очень мне нужны ваши лопаты! — обиделся Сережка. — У нас у самих шесть штук. Одну отец из нержавейки сделал. Как бритва…

Лопата из нержавейки развеяла все сомнения. Старик позевал еще немного, перекрестил рот и поплелся в избу давить клопа, то есть спать.

А между тем лопата с каждой минутой становилась все тяжелее и тяжелее. Пот лил с лица ручьями. Но Сережка не сдавался. Он решил вскопать «от сэх — до сэх», хоть кровь из носу.

Потом пришел старик. Лицо у него было помято, как варежка. Один глаз после сна был меньше другого. Старик оглядел Сережку большим и малым глазом и сказал:

— Устал, вижу. Садись, подзаправимся.

Под деревом появился ящик с трещинами. Старик деловито, будто на прилавке, разложил на газете огурцы, ломоть сала, репчатый лук и краюшку черствого хлеба.

— Нажимай на лук, — сказал он, — там витамины.

Сережке надо было восстановить мускульную силу. Он сосредоточился на сале. Впрочем, и лук не залежался. Он умял провиант вместе с напарником в два счета.

Наниматель оказался чутким стариком. Он даже помог Сережке и вскопал за него остаток поля. Практически Сережка уже никуда не годился. Руки и ноги у него тряслись, как у деревянного клоуна на ниточке, которого продают на рынке частные лица. Сережка сидел под деревом и ждал, когда хозяин разочтется с ним и отпустит домой.

Но вот наступил и этот заключительный этап. Старик воткнул заступ в землю и пошел к Сережке.

— Гони, дьякон, деньги на кон? — подмигивая, спросил он. — Сейчас дадим. Сколько заробил, столь ко и дадим. У нас без оммана. Сейчас сальдо-бульдо подведем…

Старик вынул из кармана обрывок бумаги, карандаш и сел возле Сережки на ящик. Сережка ничего не понимал. Молча и удивленно смотрел из-за плеча на бумагу. Старик писал в столбик какие-то цифры. Они напоминали задачу на вычитание. Кругом стояли только минусы. И ни одного плюса. Хозяин проверил еще раз задачу, пожевал губами и написал внизу, под жирной короткой чертой, цифру двадцать.

— Теперь ажур, — подмигнул он Сережке. — Тройная бухгалтерия…

Что такое ажур и тройная бухгалтерия, Сережка понял в следующую минуту. Старик отложил писчебумажные принадлежности и опустил руку в глубокий, как мешок, карман. В горсти появились медь и серебро. Старик разгреб пальцем холм и вытащил из него двугривенный.

— Получай, — сказал он. — Бери на здоровье…

У Сережки брови полезли на лоб.

— Вы ж рубль обещали, — выдавил он из себя. — Зачем же вы…

Старик удивленно посмотрел на Сережку. Даже обиделся. Лицо снова покраснело и стало похоже на спелую клубнику.

— Ты сало ел? — спросил он.

— Ел, — сознался Сережка.

— То-то и оно, что ел. Тут бухгалтерия. Без оммана.

Наниматель сунул под нос Сережке бумагу с задачей на вычитание и добавил:

— За сало положил пятьдесят копеек. По рыночной цене. Это тебе — раз. Теперь, значит, лук, хлеб. Еще двугривенный. Посчитай, сколько выходит!

Сережка зашевелил губами, как старик, начал в уме подбивать итог. Получалось семьдесят копеек. Даже без тройной бухгалтерии.

— Десять копеек не хватает, — сказал Сережка, проверив для точности еще раз.

— Десять копеек — подоходный налог, — сказал старик. — Полагается. Спроси кого хошь!

Сережка понял, что торг окончен. Он погорел, стал жертвой тройной бухгалтерии. Молча и сурово он принял двугривенный и, не простившись с чутким стариком, пошел со двора. А старик стоял у ворот и кричал ему вслед:

— Скажи спасибо, что я за бездетность с тебя не взял! Ходют тут всякие!

Понурив голову, шел Сережка домой. Он думал о сложности и глубине людских отношений, пережитках, которые разъедают отсталую часть человечества, равновесии добра и зла.

Возможно, он думал иными словами. Но смысл остается один и тот же.

Солнце опускалось за крыши домов. Сережка ускорил шаг. Мать ничего не скажет ему, потому что они с Сережкой в ссоре. Но Сережка знал, что она ждет и волнуется. Сидит возле окошка, смотрит во двор и грустит…

Отец, наверно, не пришел. Он работает слесарем на экскаваторном. Там у них сейчас аврал, и появляется он поздно, когда Сережка уже спит. Иногда Сережка просыпался и видел узкую полоску света в кухонной двери. Там сидели отец и мать, вполголоса говорили о своих делах, о том, что надо экономить и беречь деньги.

Кроме Сережки, у родителей было еще двое — Сережкина сестра Ира и сестра Аня. Ира училась в Киеве на англичанку, а сестра Аня — в Борисоглебском техникуме. В каждую получку им отправляли деньги или посылки. Но отец и мать никогда не хныкали и не падали духом. Возможно, они не хотели, чтобы обо всем этом знал их сын Сережка.

Отец только гладил мать по плечу и говорил:

— Ничего, мамка, не расстраивайся!

Сережкину мать звали Валей, а точнее — Валентиной Семеновной. Но отец называл ее мамкой или мамуренком. Такое у него было смешное и ласковое слово.

Всей семьей Покусаевы собирались в последнее время только по субботам и воскресеньям. Так было и в прошлую субботу. Они сидели за столом, пили чай и говорили о жизни, о том, что пора отправлять в Киев и Борисоглебск посылки.

— Ничего, мамка, — сказал тогда отец. — Смотри, какой у нас помощник растет! Пирогами к старости кормить будет…

Отец как-то ласково и значительно посмотрел на своего сына. Может, он сказал про пироги так. А может, в самом деле верил, что Сережка одумается и станет когда-нибудь человеком.

В принципе Сережка тоже хотел быть человеком. Но у него ничего не получалось и все шло шиворот-навыворот.

Сережка подошел к своему дому. Во дворе уже никого не было. У подъезда горела желтым светом электрическая лампочка. Сережка постоял немного у подъезда, вздохнул и пошел вверх по лестнице…

ТРЕБУЕТСЯ НЯНЯ

Сережка завтракал с матерью. Она сидела с одной стороны стола, а Сережка — с другой. Сережка не подымал головы. Ему видны только мамины руки. Они тонкие, худые, с голубой жилочкой возле запястья. Эти руки много сделали для Сережки. Нянчили, когда он был маленьким, вытаскивали из пяток занозы, стирали штаны и рубашки, прикладывали к голове мокрые тряпки. Сережка сильно болел. Если бы не мама, он бы не осилил злую горячую болезнь. Мама и ее руки сделали для Сережки все…

Мать устроилась в библиотеку. Теперь у нее работы в два раза больше. Никогда Сережка не жалел ее по-настоящему, не брал на себя ее заботы. Даже мусорное ведро Сережка выносил с боем. У него всегда находились отговорки и уважительные причины. Лучше самой сделать что надо, не просить этого лодыря и растяпу, не расстраивать и не унижать себя. Сережка все это понимал. Но как-то не перевоспитывался и не исправлялся.