- Максимов Анатолий Борисович - Страница 49

В качестве «ниточки» от Пеньковского к англичанам (американцы не рискнули сами вступить с ним в контакт) был выбран бизнесмен Винн, который находился в поле зрения МИ-5 (английской контрразведки) и МИ-6 (разведки) и который регулярно посещал Советский Союз.

Самым серьезным испытанием для Пеньковского была первая встреча с представителями западных спецслужб — двумя англичанами и двумя американцами, причем одновременно. Эта встреча определила в отношениях сторон главное: поверят или нет, а следовательно, станут ли доверять в будущем передаваемой на Запад информации, среди которой будет деза с советской стороны.

В тот день, 20 апреля 1962 года, допрос длился почти четыре часа. Тактика Пеньковского была следующей: много словесных сведений, отдельные рукописные заметки и конкретные документы. Естественно, советская сторона в тот раз приготовила только реальные факты, в том числе те, которые могли быть известны Западу или подвергались бы их проверке. Цель — повышение доверия к Пеньковскому. А он не заблуждался, что его собеседники — мастера своего дела. Это, конечно, тревожило, но не расслабляло.

Устная информация — это рассказ автобиографического характера и о мотивах его прихода к спецслужбам. И в этом Джибни прав, как и в том, что уже на этом этапе контактов с противником сведения касались «советских военных секретов». Материалы на эту тему вызвали живой интерес у западных профессионалов. Джибни писал: «Западным разведчикам стало ясно, что с полковником Пеньковским им крупно повезло, сумма же, которую он запросил за свое сотрудничество, — сущий пустяк»…

Джибни верно определил, что мотивы «поступка» Пеньковского неоднозначны: «непрочное» положение в ГРУ (карьера, отец-белогвардеец), «мечта» о свободной жизни на Западе, возникшая в Турции, «разочарование» в идее социализма и «вождях», о чем Пеньковский писал на Запад.

Джибни сформулировал кредо Пеньковского следующим образом: «В нем говорил человек, пытавшийся отыскать свои новые корни у солдат, стремящийся встать под новые знамена». (Ну насчет «солдата» и «знамени» — это у Джибни плагиат — взято из «верноподданнического» письма Пеньковского к Аллену Даллесу.) Чему же поверили западные спецы от разведки? Комплексу мотивов: антисоветизм, прошлое отца, западный образ жизни, деньги…

Снисходительность Джибни в отношении «советского менталитета» (лекция Приходько) не смогла высветить в начале контакта Пеньковского с Западом еще один, причем важный момент, с точки зрения госбезопасности, в чем-то действительно зашоренной. Речь идет о советской спецслужбе — ГРУ, где Пеньковский, несмотря на порочащие его факты «в биографии, пользовался доверием… и его выпустили в Англию» (Джибни).

Во время визитов в Лондон встречи завершались резюме: Пеньковскому поверили и обучили приемам тайной связи, задания Запада были конкретными, и он взамен попросил убежища на случай бегства из СССР, а также, для вящей убедительности, гарантию предоставления работы по профилю. Оговорена была конкретная материальная сторона его жизни на Западе.

Пока «коллеги» из западных спецслужб проявляли интерес к ГК КНИР, советская сторона понимала, что эта информация их не удовлетворит. Однако в ее оценке Джибни противоречит сам себе. Сначала он говорит, что сведения из ГК КНИР интереса для Запада не представили, но буквально на следующей странице им написано: «Запад мало что знал об истинной деятельности ГК КНИР, особенно о тесном сотрудничестве его с русскими спецслужбами». Это от лукавого, ибо уже тогда в этом ведомстве работали некоторые «засвеченные» сотрудники КГБ и ГРУ. Еще до передачи сведений Пеньковского о Комитете были беглецы на Запад из работников этого ведомства.

В предисловии к одной из глав Джибни констатирует активность Пеньковского в пользу Запада: «Имея свободный доступ в Минобороны, ГРУ и свой собственный ГК КНИР, Пеньковский беспрепятственно фотографировал любые документы, преимущественно с грифом самой высокой категории — техдокументации, инструкции, руководства для персонала».

Однако во всех режимных организациях — Минобороны и ГРУ — спецотделы, хранящие секретные документы, контролируются КГБ, в задачу которого входит учет лиц, чрезмерно интересующихся информацией вне служебного положения по должности тематике работы. Материалы с особым грифом можно читать только в самом помещении секретного отдела, а выносить нельзя.

В гражданских организациях типа ГК КНИР тем более ничего нельзя брать с собой, даже материалы самой низкой секретности. И вообще документы с высоким грифом — штучный «товар» и доступ к нему идет через разрешение высокого начальства. Пеньковский был, по меркам сотрудников ГРУ, фактически «рядовым подкрышником». И все эти секреты ему были ни к чему. Лукавит Джибни — точно лукавит насчет «свободного доступа к секретным документам».

Прав был британский контрразведчик Питер Райт: Пеньковский заботился о своей безопасности, но как иначе появились 5000 кадров с документальной информацией? С нашей точки зрения — только для «информационного шума».

С Винном контакт Пеньковского выглядел как полезная связь с перспективой на привлечение к сотрудничеству по линии ГРУ, причем связь хорошо прикрытая делами с ГК КНИР.

Советской стороной Винн был оставлен в качестве связника с дальним прицелом. Нужно было создать иллюзию у Запада, что он не знал содержимого передаваемых Пеньковским материалов. И потому заявление Пеньковского на суде о том, что его связник не был в курсе содержимого их, и соответствовало действительности, и на Западе воспринялось как сигнал: «Я нелоялен к органам дознания и суду. Верьте мне (моим материалам)». КГБ — ГРУ на это и рассчитывали. Возможно, в этом кроется причина, почему до сих пор «дело» — и у нас, и у них — не обнародовано.

Чтобы усилить впечатление о важных связях Пеньковского в высших эшелонах власти, в частности в ГРУ, в Лондон с ним вместе приехал начальник военной разведки Серов с женой и дочерью, которых «агент» там опекал. Джибни констатирует то, что родилось в недрах КГБ — ГРУ: «Этот факт способствовал тому, что в московских кругах высокопоставленных чиновников Пеньковский приобрел репутацию человека, который чувствует себя на Западе как рыба в воде».

И все же жаль старину Джибни, видимо, умного и проницательного человека, издателя журнала «Шоу», автора статей в журнале «Лайф» и редактора «Ньюсуик», который описал реакцию Пеньковского на западный мир с его обществом и магазинами (до него это сделал Винн). Мне представляется, что Пеньковский к тому времени кое-что повидал, особенно в годы войны, и ему было не все равно, как живут его сограждане — цена западного благополучия не была выстрадана Джибни, как это случилось с народом России — СССР.

Естественен вопрос: почему возникла дискуссия» с Джибни, взяв за основу часть «его труда» из «черной пропаганды» в виде «Записки Пеньковского»?

В том, что «Записки» — фальшивка, не сомневались и на Западе. Даже их пресса отмечала: «Только круглый идиот может поверить, что шпион вел подробный дневник да еще рассуждал о советской политике конца 1965 года, то есть о событиях спустя два года с лишним после судебного процесса». (К этому можно еще добавить: только круглый идиот пе уничтожил бы улики в своем домашнем тайнике, имея уже наружку «на хвосте»?!)

Бывший сотрудник американской разведки Пол Плэкстон в журнале «Уикли ревью» писал: «Утверждение издателя “Записок” о том, что Пеньковский передал рукопись на Запад еще осенью 1962 года, звучит нелепо — в это время за ним внимательно следили и он не стал бы подвергать себя опасности разоблачения…»

«Специалист по русскому вопросу» Зорза из английской газеты «Гардиан» заявил, что «Записки» — вымысел. Это случилось после того, как он, другие журналисты и издательства обратились к ЦРУ с просьбой показать русский текст «Записок», но штаб-квартира разведки в Ленгли оригинал предъявить не смогла.

Очень антисоветская бельгийская газета «Стандард» писала: «… книга является подделкой. Часть сведений, содержащихся в ней, просто преувеличена, а другая часть — сфальсифицирована американской разведкой». Шведская влиятельная газета «Афтоибладет» шутила над американцами: «Центральному разведывательному управлению следовало бы поработать лучше…»