Флэшмен в Большой игре - Фрейзер Джордж Макдональд - Страница 66

Так или иначе, дело в том, что мой теперешний рассказ не вполне совпадает с общепринятой историей Великого мятежа — хотя поневоле пришлось в нем основательно отметиться — особенно касательно этой сумасшедшей миссии в Джханси и очаровательной Лакшмибай. Тем более что мои дела с принцессой были не закончены — что бы по этому поводу ни думал Хэйвлок и как бы мало я ни догадывался об этом сам — ибо все дальнейшее развитие мятежа было лишь дорогой, которая вела меня обратно к рани, а заодно — к ужасному финалу всех этих приключений в Джханси и пушкам Гвалиора, о чем я теперь и собираюсь поведать.

Между тем я коротко расскажу вам, что случилось в течение нескольких последующих месяцев после того, как я присоединился к Хэйвлоку в Канпуре. Сперва отовсюду поступали лишь чертовски дурные вести: восстание продолжало расширяться, Нана-сагибу удалось бежать после падения Канпура и он продолжил разжигать мятеж в глубине страны, пандивсе еще удерживали Дели, а наши войска пытались его взять, а у Хэйвлока в Каунрупе не хватало сил и средств, чтобы деблокировать Лукнау, который находился всего лишь в сорока милях, и где был заперт гарнизон Лоуренса. Он пытался это сделать несколько раз, однако обнаружилось, что, несмотря на неумение повстанцев грамотно использовать свое численное преимущество, в обороне они сражались весьма стойко, чего никто не мог предположить. Так что прежде чем пройти первые десять миль, Хэйвлок уже получил несколько чувствительных ударов и вынужден был откатиться. Еще больше осложнило обстановку то, что авангард Ллойда был отрезан при Арахе и ни одна живая душа в Калькутте понятия не имела об общей стратегии. Говорили, что этот клоун Каннинг мог лишь пускать ветры со страха и ни одного разумного приказа от него было не дождаться.

Впрочем, меня это особо не огорчало. Во-первых, я хорошо устроился в штаб-квартире Канпура, занимаясь бурным бандо-бастом [166]сбора информации от наших шпионов и передачей ее выжимок Хэйвлоку (работа в разведке — что семечки для меня, если только при этом мне не приходится отрываться от постели, бутылки, сытного завтрака и рисковать своей шкурой в сомнительных предприятиях). А во-вторых, я чувствовал, что обстановка меняется в нашу пользу; после того как бурный поток первых успехов панди исчерпался, конец мог быть только один, к тому же старина Кэмпбелл, который лучше всех генералов подходил для этого дела, прибыл, чтобы занять пост главнокомандующего.

В сентябре мы двинулись на Лукнау с новыми силами, подкрепленные свежими войсками под командой Аутрама — неопрятного на вид коротышки верхом на выносливой валлийской лошадке, который был больше похож на Храброго Портняжку, чем на генерала. Мне говорили, что это был просто дьявольский марш; все время дождь шел как из ведра и пришлось выдержать жестокие баталии при Мангалваре и Алум-баге, на самых подступах к Лакноу — я помню об этом, так как получил соответствующее донесение в моем разведывательном гхари,в котором следовал в тылу колонны, где я мог спокойно заниматься составлением рапортов, допросами пленных и получением новостей от дружелюбно настроенных туземцев — по крайней мере, они становилисьдружелюбными после того, как с ними предварительно беседовал мой ординарец-раджпут. Время от времени я высовывал голову под дождь и приветствовал подходящие подкрепления бодрыми криками или же отсылал гонцов к Хэйвлоку — помню, один из них как раз сообщил мне, что Дели все-таки пал, а старина Джонни Николсон, бедняга, получил пулю. Я выпил солидную порцию бренди за упокой его души, под шум дождя и гул далекой канонады, думая о том, чтобы Бог помог бедным солдатам в эту тяжелую ночь.

Однако взяв Лакноу, Хэйвлок с Аутрамом не знали, какого черта делать с ним дальше, потому что пандипо-прежнему густо вились вокруг как мухи, и вскоре стало ясно, что в место того чтобы снять осаду, нашим войскам удалось лишь пополнить его гарнизон. Так что следующие семь недель мы все снова провели в осаде, и, доложу я вам, это, наверное, было нелегкое дело, так как пришлось сидеть на урезанном пайке, а пандивсе время пытались вести подкопы под стены, так что нашим парням приходилось драться с ними в минных галереях, словно в кроличьих норах. Я говорю «наверное»,поскольку сам ничего об этом не знал — в ту ночь, когда мы вошли в Лакноу, мои кишки вдруг начали завязываться узлами и к утру я свалился пластом с холерой — во второй раз в жизни.

С одной стороны, это было даже хорошо, так как избавило меня от впечатлений осады, словно я снова оказался в Канпуре, если не хуже. Полагаю, большую часть времени я бредил и знаю лишь, что несколько недель я провел, лежа в маленькой комнатке, ослабевший как мышь и с помутненным рассудком. В себя я начал приходить лишь недели за две перед снятием осады, и к тому времени весь гарнизон был обрадован известием, что Кэмпбелл двинулся в поход. Я изображал самоотверженного героя, пытаясь сохранять благородно-изможденный вид и спрашивая: «Наше знамя еще развевается над городом?» и «Могу ли я что-нибудь сделать, сэр? — Я чувствую себя гораздо лучше, чем выгляжу, уверяю вас». Так оно, между нами, и было, но я старался посильнее хромать, опираясь на трость, и почаще присаживаться, тяжело дыша. Фактически делать было нечего, кроме как ждать и прислушиваться к стрельбе панди— они не слишком-то часто попадали в цель.

В последнюю неделю, когда нам было уже точно известно, что Кэмпбелл находится лишь в паре дней пути, вместе со своими горцами-гайлендерами, морскими пушками и прочим, я стал неосторожен настолько, чтобы снова выглядеть абсолютно здоровым. Теперь это уже представлялось совершенно безопасным — в Лукнау, в отличие от Канпура, нам приходилось оборонять более значительную площадь, так что если кто-то мог на законных основаниях избежать службы на стенах (как, например, выздоравливающие вроде меня), он мог в полной безопасности прогуливаться в саду резиденции губернатора. Здесь было много больших домов, теперь полуразрушенных, но вполне пригодных для жилья, которые мы и занимали или разбивали лагерь на свежем воздухе. Когда я окончательно встал со своего больничного ложа, меня направили было в бунгало, в котором квартировал Хэйвлок со своим штабом. Однако он послал меня в штаб-квартиру Аутрама в надежде, что я там для чего-нибудь пригожусь. Хэйвлок к тому времени прекрасно устроился и почти не принимал участия в командовании. Большую часть времени он проводил в саду Габбинса, читая какую-то чушь, написанную Маколеем, [167]и был очень заинтригован, услышав, что я встречал этого лорда-всезнайку и даже обсуждал его «Песни» с самой королевой; мне пришлось со всеми подробностями рассказать об этом Хэйвлоку.

Что касается остального, то я много болтал с Винсентом Эйри, который в свое время вместе со мной отступал из Кабула, а сейчас был одним из многочисленных раненых гарнизона, а также любезничал с дамами в старых садах резиденции, развлекая их рассказами о модах, — после шестимесячной осады все они были одеты кто во что горазд, а для ремонта и переделки платьев пришлось использовать даже занавески и полотенца. Кончено же, мне все были рады — божественный Флэш, герой, идущий на поправку — и наперебой расспрашивали о моих приключениях от Мирута до Канпура. Если слушательницы попадались достаточно хорошенькие, я, не моргнув глазом, рассказывал им самую скромную историю, изображая при этом повадки Маккарам-Хана, что привлекало внимание и вызывало смех. Как вы увидите дальше, вести себя так было сплошным идиотизмом — кое-кому в результате дали Крест Виктории, а мне чуть не перерезали глотку.

Вот что случилось. Однажды утром, где-то 9 или 10 ноября, в южной части крепости поднялось страшное волнение, так как кто-то в форте Андерсона заявил, что слышит в отдалении волынки Кэмпбелла. Все засуетились: мужчины, женщины, черномазые, даже дети носились среди руин, смеясь и издавая приветственные крики. Затем все смолкло, мы прислушались, и действительно, сквозь треск стрельбы откуда-то издалека донеслось повизгивание волынки и кто-то напел: «Кэмпбеллы идут — ура! Ура!» Тут все начали обниматься, пожимать друг другу руки, подпрыгивать, смеясь и плача одновременно, а некоторые бросились на колени в жаркой молитве — так как теперь конец осады точно был близок. Так что ликование в гарнизоне продолжалось, а Ауграм пошмыгал носом, похрюкал, пожевал свою сигару и созвал свой штаб на совет.