Джаз - Моррисон Тони - Страница 32

Он помнил ее смех, помнил, какой спокойной она была первые несколько дней после того укуса. И потому ее прикocнoвeниe не испугало его, а скорее опечалило. Слишком опечалило, чтобы рассказать об этом сотоварищам, таким же старикам, как и он, которым уже не под, силу было резать весь день сахарный тростник. Застигнутые врасплох ее детским смехом, они оказывались совсем неготовыми к странному чувству в крови или к дрожи в коленях и трясучке в поджилках. С младенцами в утробе всякое могло случиться, а вот старики – у тех мозг размягчался, что ли, они бросали работу у сахарного чана, вскакивали по ночам, мочились под себя, забывали, как зовут их детей и куда они засунули свой ремень для бритвы.

Когда человек, которого эти стариканы называли Охотником, был с ней знаком, то есть лечил ее, она была очень нетерпеливой. Может быть, если бы он все делал правильно, она осталась бы у него в доме, вынянчила бы малютку, научилась бы одеваться и разговаривать с людьми. Когда он думал о ней, а это иногда случалось, ему казалось, что она умерла. Если месяцами о ней не было ни слуху ни духу, он вздыхал, и в его памяти оживало то время, когда его дом был полон сирот и сиротства, и самой сиротливой была Дикарка. Местные пугали ею детей и беременных, а ему было грустно оттого, что она до сих пор не обрела покоя, и все еще что-то искала. Что именно, он не знал, разве что те кудри, цвет которых дал мальчику имя. А удивительно было видеть их вместе: гриву золотых волос, длинных как собачий хвост, и спутанную черную шерсть на ее голове.

Он никому не рассказывал о ее появлении, но все каким-то образом узнали. Дикарка была не просто старой выдумкой про какую-то сумасшедшую девку, мерещившуюся парням в тростниковом поле, или пугалом для непослушных детей. Она бродила где-то рядом, самая что ни наесть настоящая. Кое-кто видел, как человек по прозванию Охотник вдруг подскочил на месте, схватился за плечо и стал глядеть на тростник позади себя, и этот кое-кто даже расслышал его бормотание: «Дикарка. Провалиться мне, если это не она». Узнав новость, беременные повздыхали и принялись опять мести и поливать свои земляные дворики, а парни наточили поострее лезвия своих секачей. Но старики задумались. Они вспомнили, когда она появилась, как выглядела, почему осталась, и вспомнили странного парня, которого она так почитала.

Видели его немногие. Первым, кто с ним повстречался, был вовсе не Охотник, отправившийся в тот день в лес пострелять лисиц на продажу. Первым был Патин мальчишка, Онор. Он приглядывал за Охотниковым домом, когда тот уходил на охоту, и в тот день как раз заскочил к нему – то ли огород прополоть, то ли за свинками да за птичками посмотреть, живы они там или нет – еще тогда все утро шел дождь. А днем была радуга, да не одна. Он потом рассказывал матери, что Охотникова хибара как раз попала в радугу, и когда из двери вышел дядька и он взглянул на его мокрые соломенные волосы и сливочную кожу, то подумал, что в доме поселилось привидение. А потом подумал, что мужик белый. Он так и считал, хотя видел, как изменился в лице мистер Генри, когда белый сказал, что он его сын.

Когда Генри Лестори, человек настолько искусный в охотничьем деле, что превратился в Охотника (так его называли за глаза и так же к нему обращались), так вот когда он вернулся из леса и увидел у дома коляску, а в стойле красивую лошадь, он встревожился. Ни один из знакомых и даже малознакомых ему людей не имел такого выезда, и ни у одной лошади в округе не было такой ухоженной гривы. Рядом с изгородью стоял мул Патиного сынишки, и это его немного успокоило. Он открыл дверь и поначалу не понял, что творится в его собственном доме. У кровати, на которой лежала беременная женщина, на коленях стоял Патин мальчишка Онор, а над ними возвышался золотоволосый парень. Ни один белый еще ни разу не заходил к нему в дом. Охотник судорожно сглотнул. Неужели все его усилия были напрасны?

Белокурый юноша обернулся и посмотрел на него, серые глаза его расширились, потом закрылись, потом цепкий взгляд его, словно облизывая его языком, заскользил с сапог к коленям, с коленей на грудь, с груди к голове. К тому моменту, когда серые глаза сравнялись с его собственными, Охотник с трудом мог справиться с чувством, что он попался, попался в западню в собственном доме. Даже раздавшийся с койки стон не смог разомкнуть кольцо, в которое заключил его взгляд незнакомца. Все в юноше было молодо и нежно, все, кроме цвета глаз.

Онор смотрел, разинув рот, то на одного, то на другого.

– С возвращением, мистер Генри.

– Это кто?

– Они тут оба раньше меня.

– Кто это?

– Почем я знаю, мистер Генри? Тете плохо, но сейчас вроде уже получше.

Оружия у златокудрого парня нет, это Охотник понял сразу, и сапоги сделаны не для деревенских дорог. Одежда у него щегольская – местный проповедник заплакал бы от зависти. А кулак слабоват, таким и дыни не разбить. Он подошел к столу и поставил на него сумку. Швырнул в угол пару вальдшнепов. Ружье осталось у него под мышкой. А шляпа на голове. Серые глаза следили за каждым его движением. ,

– Тетя, кажись, расшибла голову, когда грохнулась, а этот дядя притащил ее сюда. Я счистил ей кровь с лица, уж как мог старался.

Охотник заметал зеленое платье и пятна крови на рукаве.

– Я загнал птицу и свиней почти что всех. Только Буба этот. Здоровенный он стал, мистер Генри, и такой вредный…

Бутылка с тростниковой водкой стояла на столе, и рядом с ней оловянная кружка. Охотник тронул бутылку, проверяя содержимое, и ослабил пробку, удивляясь, откуда взялся этот чудак, который понятия не имеет о законах гостеприимства. Лесорубы, охотники, будь они черные или белые, и прочие деревенские, могут спокойно заходить в охотничьи шалаши и сторожки. Могут брать, что им заблагорассудится, а если свое оставят, тоже хорошо. Любому может понадобиться временное пристанище. Но ни один незнакомец не может пить из чужих бутылок в чужом доме.

– Мы знакомы друг с другом? – Охотнику показалось, что пустота на месте не прозвучавшего «сэр» была оглушительна как выстрел. Но гость не обратил внимания. Ему тоже было чем стрелять.

– Нет, папа. Мы не знакомы.

Он не стал бы говорить, что это невозможно. Что ему нужно подтверждение повитухи и медальон с портретом, чтобы убедиться. И все-таки потрясение было изрядным.

– Я не знал, что ты есть, – в конце концов произнес он, а вот с ответом белокурому юноше пришлось повременить, потому как в тот самый момент женщина вскрикнула и приподнялась на локтях посмотреть, что там творится меж ее ног.

Горожанин, похоже, собрался упасть в обморок, что же касается Охотника и Онора, то им, живущим в деревне, приходилось не только видеть роды, но и самим не раз тянуть детенышей из всевозможных отверстий. Этот младенец был трудный. Он словно вцепился в стенки своей сырой и теплой пещеры и никак не желал выходить, а мать была ему плохой помощницей. Наконец, он появился, и сразу стало ясно: женщина не собирается не то что нянчить, но даже смотреть на него. Охотник послал мальчишку в деревню.

– Скажи матери, пусть попросит кого-нибудь из женщин подойти сюда. Скажи, пусть придут и заберут его. А то он и до завтра не дотянет.

– Да, сэр!

– И принеси тростниковой, если найдется.

– Да, сэр!

Охотник нагнулся и посмотрел на молодую мать, еще не проронившую ни звука с тех пор, как криком взбудоражила дом. Лицо ее было в поту; тяжело дыша, она слизывала бусинки влаги с верхней губы. Под грязью, кружевом покрывавшей ее черную как уголь кожу, заметны были следы ее прежнего буйства и чьих-то грубых игрищ. Когда он отвернул от нее голову, чтобы поправить одеяло, она поднялась и вонзила зубы в его щеку. Он отпрянул и, слегка прикоснувшись пальцами к пораненной щеке, хмыкнул: «Ах, да ты дикарка?» Затем повернулся к бледнолицему юному мужчине, назвавшему его папой.

– Откуда ты взял эту дикую девку?

– Из лесу. Где еще водятся дикие девки?

– Сказала чего?

Юноша покачал головой.