Спасти СССР. Инфильтрация - Королюк Михаил "Oxygen" - Страница 67

Благословенный мир восьмидесятых сулил мне к концу десятилетия позицию самого богатого человека в мире с большим отрывом от совокупного капитала следующей десятки.

Одновременно начал проработку сети брокерских и банковских счетов, планируя спрятать концы в мутной водице Британских Виргинских островов, азиатских и арабских банков. Да и европейских «помоек» хватает.

Как-то набрался храбрости и нырнул в воспоминания о мире кремлевских инсайдеров периода приватизации, после чего, чуть не умерев от омерзения, составил список из двадцати самых наглых пиявок, а в плане оргмероприятий появилось формирование своего убойного отдела. Не раз и не два, когда тоска накатывала особо сильно, я мечтал о том, как буду отдавать туда приказы.

Все в моих планах вроде неплохо сходилось. Но маета не отступала.

Воскресенье 1 мая 1977 года, 09:30

Ленинград, Измайловский проспект

Залитый солнцем проспект на всю длину густо забит людьми, терпеливо ожидающими команды на движение. Несмотря на добровольно-принудительный характер демонстрации, над формирующейся колонной района витает легкое праздничное настроение.

Расположившиеся вперемешку с нашей школой сотрудники какого-то института охотно балагурят, привычно убивая время. Проходя, мельком слышу похвальбу о выписывании «у этого дуба» трех литров спирта «для протирания оптических осей приборов» и широко усмехаюсь.

– В чем соль-то? – дергая меня за рукав, вполголоса спрашивает тоже прислушивающаяся к этому разговору Яся.

– Оптическая ось – это воображаемая линия, – охотно поясняю я.

Мы смотрим друг на друга и громко хохочем, щедро расплескивая вокруг радость от солнечного утра, молодости и взаимной симпатии. Заразившись от нас, начали смеяться и Паштет с Томой. Держась за руки, огибаем сбившихся в кружок старшеклассников, решительным голосом тянущих: «Солнечный круг, небо вокруг…», и озираемся, ища место сбора класса.

Порывистый западный ветер теребит разноцветные флаги, коварно рвет из рук детей надувные шары и охотно разносит по округе льющуюся из оживших тарелок-репродукторов бравурную музыку. Бренчит гитара, и радостно размахивает флажком маленький ребенок, занявший стратегически выигрышную позицию у бородатого папки-гитариста на шее. Улыбки, смех, кто-то уже пританцовывает, носятся кругами дети, играя в догонялки.

Наконец наша четверка набрела на Эриковну. Раскланялись с ней и, отойдя, притерлись к веселящемуся поблизости квинтету.

Музыкантам было уже очень хорошо, судя по всему – еще со вчерашнего дня, особенно пузану-перкуссионисту, с лица которого не сходит блаженная улыбка. Время от времени, иногда прямо посреди наигрываемой мелодии, он освобождает одну из рук, достает из-за пазухи плоскую бутылку с коньяком и коротко к ней прикладывается, а потом, каждый раз безуспешно, пытается поделиться эликсиром счастья с товарищами. Что интересно, вторая рука все это время продолжает жить своей жизнью, лихо и безошибочно извлекая ритм из водруженной на него установки. Музыканты наяривают что-то совершенно незнакомое, безумно-веселое и, благодаря банджо и саксофону, нереально-нездешнее. Беззаботное джазовое настроение расходится по людской реке упругими волнами, причудливо переплетаясь с пока еще недружными криками «ура».

Паштет резко нырнул куда-то вбок и быстро вернулся с добычей – выдернутой из толпы Иркой, делано отбивающейся от довольного похитителя.

Справа от нас классная, деликатно приглушив голос, пропесочивает смурного Резника. Я покосился, прислушиваясь:

– Семен, ты пойми, у тебя в жизни больше не будет возможности сходить на первомайскую демонстрацию в год шестидесятилетия Октября! Все! Один только раз в жизни такая возможность выпадает!

Она улыбается чуть смущенно и жалостливо, ей неудобно, что приходится прилюдно разжевывать очевидные вещи. Сема хмурится, понимая, что от демонстрации не отвертеться. Он уже смирился с этим и недовольно бурчит в ответ «да как-то не очень-то и хочется» лишь по инерции.

Перевожу взгляд чуть дальше и невольно, словно от укола, вздрагиваю, опять встретившись с умными и внимательными глазами Гадкого Утенка. Вот уже пару недель я чуть ли не ежедневно ловлю на себе этот бросаемый издали взор, то спокойно-оценивающий, то пугающе-мечтательный, и опасаюсь браться за толкование сокрытых в нем смыслов. Чур меня, чур…

Черная челка резко мотнулась, и Гадкий Утенок двумя быстрыми шагами скрывается в шевелении толпы, а я, нервно сглотнув, возвращаюсь к идущей в нашей компании беседе.

– Нет, – ровно говорит Яся, – я никуда не поеду, мне и в городе летом хорошо. Буду на залив ездить в Солнечное, а потом, в июле, начнется чемпионат СССР по шахматам, тут меня и насильно не увезешь. В зал турнирный буду ходить, тренер обещал пропуск достать.

– Эх, – мечтательно тянет Паштет, – мне бы перейти в девятый… И спокойно уйду в поход. Мы в Литву, в заповедник на месяц идем, в июле. Там просто сказка…

– А ты? – требовательно теребит меня Тома.

– А я… – При мысли о надвигающейся осени настроение стремительно портится. – А я в Латвию, а потом на море с родителями. В августе к Пашке, может быть, на Валдай на неделю заеду перед школой.

– Давай! – обрадовался Паштет. – За грибами походим, на рыбалку сплаваем.

– Тони! – заприметил я проходящего мимо Веселова. – Куда поступаешь-то?

– А никуда, – добродушно улыбнувшись, открывает тот секрет. – На завод к отцу пойду, а потом – в армию.

– С ума сошел?! – хором ахнули девушки.

– Не-а, – доверительно улыбнулся он. – Я по партийной линии хочу пойти. Надо побыть рабочим, там в партию вступить… А после армии на вечерний в универ поступлю, затем партийную школу окончу. Да что вы так вскинулись-то? Нормальный рабочий как профессор может получать. Да на заводе вообще здорово, мне нравится. У меня отец турбинные лопатки точит, работа очень тонкая, интересная. У нас семейные рабочие династии приветствуются, так что я к нему и пойду на обучение. Все вообще отлично складывается, со всех сторон. Женюсь, на очередь встану, года через четыре квартиру получу, все пучком будет!

– Карьерист, короче, – пошутил я.

– Да нет, – он резко посерьезнел, – нравится что-нибудь важное делать.

Внезапно, без какой-то очевидной команды, колонна пришла в движение. Музыканты, прервавшись на полутакте, отвязно грянули «Прощание славянки» в джазовой обработке, и беззаботная улыбка вновь прокралась на мое лицо. Мимо проплыл сначала Томин дом, потом – родная подворотня, мы взобрались на вершину Измайловского моста, и впереди блеснула игла Адмиралтейства. Я вскочил на поребрик и оглянулся назад.

– А меня?! – тут же возмущенно задергала меня снизу Тома.

Я протянул ей руку и затянул на высокий, чуть ли не на полметра возвышающийся над пешеходной и проезжей частью, поребрик. Вместе озираемся, возвышаясь над толпой.

Поверхность людской реки, густо текущей к Дворцовой, обильно усыпана разноцветными надувными шарами, портретами членов КПСС и кумачовыми транспарантами с лозунгами. По осевой линии, возвышаясь, подобно большим жукам над муравьями, медленно ползут установленные на платформах ЗИЛов и ПАЗов изощренные агитационные инсталляции, вызывая в памяти бразильские карнавалы. Взгляд человека с жизненным опытом легко отыскивает приметы организации: ворота во дворы по маршруту следования надежно заперты, серьезные люди с непреклонными лицами на перекрестках одним своим видом пресекают поползновения сачков уйти вбок. Вперед, только вперед – другого нет у нас пути…

Впрочем, предстоящая полуторачасовая прогулка, похоже, никого не тяготит. К выходному добавлен еще один праздничный день, а дома ждут миски традиционного оливье и сельди под шубой.

Школьная колонна быстро размылась, перемешавшись с другими. Подростки, включив третью космическую, ушуршали в голову колоны и даже дальше, оставив неторопливо гуляющих учителей далеко позади. Вот за разговорами и шутками промелькнула улица Майорова, и впереди, за непопулярным памятником Николаю Первому, показался серый фасад «Астории».