Она что-то знала - Москвина Татьяна Владимировна - Страница 29

29

Наконец она уселась на край сцены, свесив ножки и молча глядя в зал.

– Что такое, Марина Валентиновна? – обеспокоился Бисов. – Всё было дивно, чудесно!

– Я. Больше. Не могу, – отвечала Фанардина.

– Вы всё можете! Вы гений! Сейчас сделаем перерывчик…

– Я не могу больше репетировать эту., фрр… галлюцинацию.

– Почему – галлюцинацию? Это вечная тема – мать и сын. Представьте себе, что это новый «Гамлет»!

– Но это не «Гамлет». Это… бред чёрного козла. Чёрных козлов, точнее говоря.

Максимы переглянулись и, коротко пошептавшись между собой, вышли из зала, даже в спинах сохраняя выражение оскорблённого величия.

– Ничего не понимаю… – огорчился Бисов. – Олег, милый, у нас перерывчик! Марина Валентиновна, давайте обсудим ситуацию.

Марина, видимо, задумав недоброе, медленно спустилась со сцены и подошла к Бисову.

– Что случилось? Вам что-то не нравится в пьесе? Текст не идет? Давайте переделаем как вам удобно! – Глубоко посаженные и оттого будто обведённые чёрными кругами, хронически злобные глаза Бисова приняли умоляющее кисло-сладкое выражение.

– Богдан, дело не в том, что мне неудобно. Вот именно мне, такой капризнице, ах-ах. и вдруг неудобно. Этого никакой актрисе не удалось бы сыграть. Это вообще невозможно сыграть. Никому. У меня сын погибает от наркотиков, он приходит ко мне, чтобы меня обокрасть, и начинает рассказывать про друга, погибшего в Чечне, а я ему отвечаю монологом про то, как микроцефал Петр Первый насиловал свою жену.

– Это цепь ассоциаций! Игра интеллекта! Тут создаётся поле обмена знаковой информацией! Нормальные постсимволические приёмы новой драмы. Таковы способы открытия новых объёмов бытия человека, я же вам рассказывал, и вы не возражали.,. – простонал Бисов.

– Я не возражала, потому что вашему словоблудию ничего возразить нельзя. Его можно только забыть, как забывают ночные кошмары. Я тридцать два года на сцене. Мне вы ничего не впарите про обмен знаковой информацией, морочьте голову молодым, а я… я… не буду это играть. Да. Да, – повторила Марина и рассмеялась радостно, с облегчением и беспечной весёлостью. – Я не буду это играть! Господи, как же мне стало хорошо! Как ты мне надоел, придурок, халтурщик, невежда!

– Марина Валентиновна! – вскричал Бисов в ужасе. – Послушайте! Подождите!

– Пошёл ты в жопу, – коротко ответила актриса.

15н

– Довольно кукситься! – бывало восклицала она. – Смотри на арлекинов!

– Каких арлекинов? Где?

– Да везде! Всюду вокруг. Деревья – арлекины, слова – арлекины. И ситуации, и задачки. Сложи любые две вещи – остроты, образы, – и вот тебе троица скоморохов! Давай же! Играй! Выдумывай мир! Твори реальность!

Так я и сделал. Видит Бог, так и сделал.

Владимир Набоков. Смотри на арлекинов!

Вздыхая от пережитого, нервно оправляя волосы и чёрный шёлковый шарфик на шее, которая только что избавилась от драматической угрозы, Марина сидела в маленьком служебном буфете и ласково отвечала на вопросы людей театра о случившемся. Все уже знали всё. Марина послала Бисова! Что теперь будет! Люди ликовали. Даже те, кто искренне – а театральные жители все делают искренне, чтоб вы знали, – полюбил новатора и поверил в новую жизнь Театра имени Театра…

– Марина Валентиновна, я хотела вас спросить, а почему именно сегодня… – начала Анна.

– Понимаю. Пирожное будете? А я съем на радостях. Ра-ра-ра-рам, у-ту-тум… Я сделала это из-за вас, детка. Дя-дя-дя, и не смотрите оленьими глазами. Из-за вас. Я все время смотрела на происходящее с вашей точки зрения. Вот приехал свежий человек, образованный, неглупый… И я видела, какая на сцене творится скучная, тупая, грязная лабуда, и меня так тошнило от каждого слова…

– Но вы не могли знать мою точку зрения! Вы её просто придумали!

– Да? А разве вам не было противно?

– Нет, – ответила Анна. – Я ничего толком не понимала и пыталась разобраться, что к чему. Никаких чувств не возникло ещё.

– И вам не было стыдно за меня? Что я в этом участвую?

Анна, улыбнувшись, отрицательно покачала головой.

– Какое же я имею право вас осуждать? Я ничего о вашей жизни не знаю толком. И пьесу не читала, и спектаклей этого режиссёра не смотрела. На основании такой скудной информации как я могла сделать заключение?

– Разумно. Вы отвечаете – разумно. Ко-ко-ко, возразить нелегко. Вы знаете, на самом деле я поступила так в память… о Лиличке. Да, верно: вы соединились у меня с образом Лилички. Я перенесла на вас её строгость, идеализм, пуританскую чистоту..

Анна иронически двинула бровью, вспомнив странички из дневника Серебринской.

– А нечего тут бровки вскидывать – да, чистоту. Нелепости её последних дней только оттеняют чистоту её жизни в целом. Подумаешь, какие-то мелкие пятнышки… Лиля просто ненавидела этот «Инсулин». «Ты состоятельная женщина, ты играешь Островского, Шекспира, ты в таком положении, что тебя в театре пальцем не тронут, и ты связываешься с модной дрянью, ты тащишь на сцену пошлость времени, пену дней! Вы обезумели! Вы губите культуру! Вы преступники, государственные преступники!» О-о-о, как она вопила, боже ж мой…

– А вы теперь думаете, что в этих словах есть доля правды? – осторожно спросила Анна.

Марина нахохлилась, задумалась, кроша сложное новомодное пирожное с противным белковым кремом.

– Не понимаю, – наконец сказала она. – Не понима-ма-ю. Зачем я взяла эту гадость. Вот что это такое? Какие-то перья, хлопья, крем этот жуткий синего цвета… Невозможно есть, у-у-у.. Десерт «Космическая фантазия»! А я так любила раньше старые пирожные – корзиночки, буше, эклеры, те, что с масляным кремом… Нет, это много чести Бисову будет – приписать ему гибель культуры. Наш милый театр и наша доблестная публика съест этот «Инсулин» и не подавится. Пошлость времени! Да в театре всегда есть пошлость времени! Вот она теперь так выглядит, как наш Богдан. Он тут интервью дал – ну сплошь Джойс, Кафка, Фассбиндер с языка слетают. Его спрашивают: а какова самая переоценённая книга нашего столетия? Он отвечает: Библия. Дать бы ему в блин, пошляку, – нет, на руках носят…

К Марине подбегали люди, возбуждённо сверкая очами, подошла и крупная, встревоженная дама, мощно разрезавшая воздух грудью, как океанский лайнер воду, – Ирина Михайловна, секретарь Муранова, и Марина, изобразив притворное волнение, отправилась к властителю местного пространства.

Анна ждала Марину в прихожей у секретарши, пытаясь представить себе всероссийски известное лицо Вадима Муранова, с его резко очерченным квадратным подбородком, клоком седых волос, которые он без всякого стилиста укладывал элегантно падающим на крепкий высокий лоб, умными лукавыми глазами и крутым разлётом густых когда-то бровей.

В этот момент, рассеянно глядя сквозь Марину, сидящую в его кабинете, Вадим Спиридонович остатки бровей хмурил подперев голову правой рукой, причем указательный палец упирался в висок, а безымянный, согнутый крючком, подымал кожу над бровью, так что глаз изумленно-иронически округлился. Он пригласил в театр Богдана Бисова точно с теми же целями, с какими выпускал когда-то спектакли о Гражданской войне и колхозной жизни: задобрить Молоха времени, сунуть ему что-то в пасть, чтоб отвязался. Он не хотел никаких скандалов, расколов… Окна кабинета, выходящие на тихую когда-то, а теперь разутюженную джипами Большую Козловку, были плотно зашторены коричневым бархатом, и два бронзовых ангела, фривольно обнявшие часы над камином, облицованным искусственным малахитом, казались угрюмыми, потускневшими. Они умели быть и другими, эти ангелы, много чего повидавшие в кабинете Театра имени Театра, где стоял известный всей труппе чёрный кожаный диванчик, на котором пришлось уже семь раз за сорок лет менять обивку.

– Марина Валентиновна, – говорил Муранов, что было признаком показного охлаждения его к актрисе, поскольку обычно она была для него просто Мариной, с того дня, как пришла первый раз в кабинет, синеглазая, злая, великолепная, в джинсах, сползающих с худых бедер, и он поразился фантастическому сходству её с легендарной возлюбленной отца. – Вы читали пьесу три месяца тому назад… Вы согласились играть…